Статья:
29 марта, 2016 18:18
199

Александр Эткинд: «Власть чужда всем»

Расшифровка лекции «Внутренняя колонизация: критическая теория паразитического государства» в рамках проекта Фонда Егора Гайдара «Мировой класс»

Эта лекция основана на книге «Внутренняя колонизация», но по большой части выходит за ее рамки. Так что надеюсь когда-нибудь написать книгу, в которой эта моя лекция будет главным содержанием.

Лекция будет состоять из двух частей. В первой части я познакомлю вас с идеей внутренней колонизации и расскажу с помощью очень простых схем и определений, что это значит. Во второй части я свяжу эти исторические размышления с политическим и политэкономическим анализом современных российских проблем, как я их вижу. Речь, действительно, идет о междисциплинарном исследовании. Но я бы хотел также познакомить вас с концепцией критической теории, потому что это очень важная и совсем не новая идея. Когда мы говорим о политической науке, о философии, о социологии, об исследованиях современной культуры, все это применительно к современным обществам оказывается связано воедино. Оно перетекает одно в другое, и смысл рассуждений разных академических ученых состоит в том, чтобы предоставлять обществу, публике, государству критику современного состояния дел.

Двадцать лет спустя: чем занимались российские бизнесмены в 1990-х Самые удачные новые бренды — 2016: рейтинг Forbes Горящий отпуск: пять стран вместо Египта и Турции

Эта идея критической теории как долга или обязанности интеллектуала, особой области, куда сходятся разные идеи, методы, теории, была высказана немецкими эмигрантами в послевоенной Америке. В основном, это были философы, но также социологи. И, в основном, это были марксисты, хотя они искали новые творческие пути марксизма. На какое-то время они приобрели значительное влияние в 60-е годы, особенно во время незаконченных революций 68-го года. Эти деятели критической теории, такие как Адорно, Маркузе и несколько других имен, были очень влиятельны. Мы и сейчас с вами живем не в лучшем из миров, и кто в конце XX века праздновал конец истории, сейчас пишет о ее возвращении. Но одновременно возвращается интерес к критической теории. Такой теории, которая помогла бы понять мир, если уж не удалось его переделать.

Классики марксизма когда-то говорили, что настоящая задача не в том, чтобы понять мир, а в том, чтобы его переделать. Но коли не удалось переделать, давайте попытаемся понять. И это трудный момент – где-то стреляют пушки, где-то считают убытки, которые связаны с этой стрельбой. Но ученые работают понятиями, и эти понятия имеют политическое значение. В критической ситуации современного мира мы много раз видели, что от того, что как называется, зависит движение тысяч людей и миллиардов долларов. Например, во время российско-украинского конфликта мы видели, как военные люди занимали большие территории, демонстрировали дисциплину и лояльность – и одновременно отрицали свою принадлежность к какой-либо армии или нации. Западные наблюдатели этого процесса долго подбирали слова. Американский президент сначала назвал то, что там происходило, incursion (набег), потом говорил об invasion (вторжение), потом стали говорить о civil war (гражданская война), потом о foreign control (иностранный контроль). Все это слова, которые обозначают совершенно разные реальности, и от того, какое слово употребляет человек у власти, зависят решения большого масштаба.

Однако это слова военных и политиков, которые обозначают краткосрочные операции. Историкам нужны понятия долгосрочного применения. Таковы, например, понятия «аннексия», «оккупация», «колонизация». За каждым из них стоит огромное историческое наследие. В российской истории эти понятия всегда путались – такова природа российской имперской политики, такова природа российской географии и истории: в Российской империи не было морских границ между метрополией и колониями, между центром и периферией. А значит, не было границ между внутренней и внешней колонизацией. Давайте обратимся к этим понятиям.

Внутренняя колонизация — есть применение практик колониального управления и знания внутри политических границ государства. Это особый тип отношений между государственными подданными, при котором государство относится к подданным как к покоренным в ходе завоевания, а к собственной территории – как к захваченной и загадочной, как к не своей. Такой тип господства использовался многими империями, но особенно характерен для России в силу ее территориального характера.

В российской, советской и постсоветской истории размывается еще одна удобная оппозиция, еще одно удобное противопоставление между колониальным и постколониальным состоянием. Когда колония, например, такая, как Индия или многие африканские колонии, Австралия даже, освобождаются, достигают независимости – это состояние называется постколониальным. И на эту тему есть особый тип исследований, которые называются постколониальными исследованиями. Вот этот момент, этот разрыв, это противопоставление в российской и постсоветской истории тоже размывается. Довольно трудно сказать, что именно является колониальным, а что – постколониальным. И у России, и у ее соседей то и дело суверенитет оказывается не полным, революция – не завершенной, свобода – мнимой, а колонизация – длящейся. Значит, мы говорим о колониях, колониализме применительно к самой территории России.

Колонии бывали и бывают не только в Азии, Африке и Австралии. Думать так – это значит ориентализировать колониализм, то есть предполагать, что колонии всегда бывают только на Востоке, что колония – это экзотика. Это не так. Думать так, ориентализировать так колониализм – сам по себе признак превращенного или может быть, возвращенного империалистического сознания, которое выдает себя не за то, что оно есть и что оно делает.

Исторически колонизация началась в Европе – греческая колонизация, римская колонизация, внутренняя колонизация в средневековых европейских государствах. Я думаю, что в Европе колонизация как длительное, но все-таки конечное состояние мира, и заканчивается. Для политически вовлеченного интеллектуала жизнь в колонии – это мучительное, но и очень продуктивное состояние. На самом деле, великие литературные произведения о национальной освободительной борьбе, которые я, например, как советский школьник, и мои ровесники, и, может быть, те, кто помладше, читали в детстве, в школе, были связаны именно с европейской борьбой за освобождение. Например, Тиль Уленшпигель Костера, «Овод» Войнич, «Процесс» Кафки или «Улисс» Джойса – во всех этих великих произведениях речь идет именно о колониях внутри Европы, об империализме одной европейской страны в отношении другой, тоже европейской страны. В своей книге «Внутренняя колонизация» я специально показываю, что «Мертвые души» Гоголя тоже принадлежат к этому длинному ряду текстов, продуктивно исследовавших опыт жизни в колонии. В литературе, особенно философии XX века высшие свершения связаны именно с теми, кто рос и формировался в колониях. Какое-то там есть удобрение особого рода, которое способствует росту и продуктивности. Среди писателей с колониями связана длинная череда имен от Кафки до Камю, от Конрада до Найпола. Все они росли в колониях, писали о колониях, читались в колониях. Но и в метрополиях тоже. Среди философов это, наверное, известный здесь Мераб Мамардашвили, а также Жак Деррида, который рос в Алжире.

В метрополиях всегда изучали колонии с особой интенсивностью – и так росли многие направления гуманитарной и социальной науки. Так от Малиновского до Леви-Стросса и сегодняшних этнологов развивалась европейская антропология как наука о колониях. Она не привыкла к диалогу с туземцами, но в ХХ веке выходцы из колоний отвечали ей все увереннее. Именно так, к примеру, нужно понимать знаменитую критику Леви-Стросса «О грамматологии» Жака Деррида. Это один из классических учебников философии, которые сегодня преподаются в западных университетах. Деррида был колониальным философом, философом, который рос в колонии. Леви-Стросс был антропологом, ездившим по колониям мира, но человеком метрополии. И Деррида, колониальный философ, давал ответ этнографу из Парижа. Почему-то каждый раз оказывалось, что именно в колониях анализировать земную власть оказывалось лучше и продуктивнее, чем в метрополиях. Почему это так?

Власть всегда чужда. Даже в демократической стране, и уж тем более в империи или в авторитарном государстве. Но в метрополии это менее заметно, чем в колонии. Жизнь в колонии дает ключ, дает опыт, дает метафоры и гиперболы, которые применимы к жизни метрополии. Просто они более прозрачны, более зрелы, более выношены. В колонии эта чуждость власти обретает дополнительные измерения – этнические, географические, лингвистические. То есть где-то власть за морем, например, или в колониях живут люди другого цвета, допустим, черные или красные, по сравнению с людьми в метрополии. Для читателей из метрополий внешние аспекты политического насилия в колониях предоставляют богатый запас метафор, которые помогают понять внутренние, домашние аспекты политики, экономики и так дальше. Колониальная ситуация создает привилегированную позицию для критического анализа власти. У такого понимания критической мысли как исходно колониального, глубоко антиимперского мировоззрения есть великая, хотя и не вполне осознанная традиция.

Вспомните об Иисусе Христе. Он был колониальным мыслителем, пророком и учителем борьбы против чуждой власти, против империи. Все раннее христианство было религией антиимперского сопротивления. Потом оно превратилось в религию примирения с империей. Во «Внутренней колонизации» есть довольно большая глава об Иммануиле Канте, который начинал свою профессиональную жизнь философа, преподавая в Кенигсбергском университете во время российской колонизации Кенигсберга. Это был короткий, но очень важный период, когда Кенигсберг был официально и навеки аннексирован Российской империей. На деле войска там стояли всего несколько лет. Как раз в это время Кант начинал свою работу. Он преподавал, писал. И вот этот опыт жизни в колонии – потому что это была именно колония – оказался для него ключевым. Потом войска ушли, кстати, аннексия не состоялась, но никто – так работает история – никто об этом не знал, пока эти события не произошли.

Чем внутренняя колонизация отличается от классической внешней колонизации? Британская империя владела огромными колониями на всех континентах, Французская империя тоже владела многими колониями, и вся мировая политика XIX века, включая Первую мировую войну, была борьбой за эти внешние колонии. Внутренняя колонизация происходит внутри признанных границ государства. Есть границы, они признаны внутри государства, часто они получают международное признание, но внутри государства, особенно территориально большого, такого как Российская империя, возникают неведомые территории, целые острова и континенты экзотической, глубинной, непознанной жизни, которые подвергаются внутренней колонизации, часто неоднократно. Внутренняя колонизация имеет циклический характер.

Это определение, в общем, довольно трудно бывает применить в жизни, потому что границы меняются. Например, Российская империя на протяжении трех или четырех столетий производила почти что непрерывную экспансию, увеличивала свои территории. Соответственно, ее границы менялись. Признание этих границ бывает запоздалым и вообще всегда бывает проблемой. Особенно если эти границы меняются. Так что есть некоторые случаи, когда внутренняя колонизация мало отличается от внешних. Это какие-то гибридные ситуации, серые, промежуточные зоны. Но наличие таких больших серых гибридных зон составляет важную часть моей концепции.

Все это особенно важно для сухопутных империй. Российская империя не единственная такая империя. Австро-Венгерская тоже была сухопутной империей. В классических империях граница между метрополией, например, между Британскими островами и британскими колониями, Индией, была разделена гигантскими пространствами океана. Никакой серой зоны или промежуточных состояний здесь быть не могло.

Точно так, как это видно на картине Репина «Прием волостных старшин императором Александром III».  Александр III принимает волостных старшин, которые съехались к нему со всей Российской империи. Некоторые из этих волостных старшин, действительно, приехали из экзотических мест – Средней Азии или Кавказа. Другие показаны как классические русские мужики-крестьяне, в зипунах. И император, который единственный, конечно, здесь стоит во всей своей красе, он выше остальных – он таким и был – в мундире, но тоже с бородой, что свойственно было немногим царям. Он на равных говорит с ними со всеми, и картина это демонстрирует со всей очевидностью. Он не делает никакой разницы между русскими волостными старшинами и какими-нибудь узбекскими или, допустим, чеченскими местными лидерами, которые в данном случае, в переводе на русский язык, тоже называются волостными старшинами, как бы они в их реальной жизни ни назывались.

У колониального правления всегда есть три элемента, три вектора, три составляющих: политическое доминирование, экономическая эксплуатация и культурная дистанция – манипулирование, отлаживание, переделка, преобразование культурных дистанций. Меня часто спрашивают – это очень важный момент – чем мой постколониальный подход отличается от марксизма, который, в общем-то, я думаю, более известен. Мы – мое поколение – изучали марксизм, мы сдавали экзамены по научному коммунизму. Мы его очень не любили и отвергли категорически. Сейчас, я думаю, очень многие так или иначе возвращаются к этим представлениям, но пытаются как-то иначе понять и совместить их с другими. Марксистская наука – например, социальная история – представляла историю и политику как борьбу классов, то есть социальных групп внутри одного и того же культурно-гомогенного общества. Марксизм учил, что экономическая эксплуатация – одна из этих трех составляющих – была важнейшей или вообще единственным, что было важно. В постколониальном подходе никто не отрицает, что экономическая эксплуатация важна и, действительно, существовала, иногда была успешной, продуктивной, а иногда нет – то есть многие колонии забирали больше ресурсов или жизней или капиталов, чем давали. Но наряду с экономической эксплуатацией столь же важными являются политические и культурные отношения между колонизаторами и колонизуемыми.

Вместо того, чтобы выбирать одно из трех или противопоставлять все это друг другу, надо учиться совмещать эти элементы. Марксистский подход освещал экономические отношения, но игнорировал культурные различия, отказывался признавать рационализм особой силой истории, объяснял империализм экономическими интересами метрополии. На деле, однако, эти объяснения всегда были недостаточны по множеству важных причин. Постколониальная наука делает противоположные допущения. Богатые и бедные осмысляются как два разных племени, потому что, действительно, они всегда говорят на разных языках, даже если формально, с лингвистической точки зрения, их язык один – допустим, английский или русский. Все равно их культура, их символы, их интересы, механизмы их мышления оказываются разными. Как правило, они не любят друг друга. Они борются друг с другом, сопротивляются друг другу – и формируют разные культуры, которые конституируют их, метафорически говоря, как два разных племени. Постколониальный анализ власти подчеркивает не ее экономический интерес в эксплуатации своего и чужого народа, но ее – этой власти – культурную чуждость всем подавляемым народам вместе. Точно так, как это видно на этой картине. Власть культурно чужда всем – и узбекам, и чеченцам, и русским одинаково. И сама принимает это бремя, «бремя белого человека», как говорили в других странах. Марксизм осмысляет культурные различия как социальные, постколониализм осмысляет социальные дистанции как культурные. Конечно, оба подхода предлагают систему метафор, благодаря которой мы только и можем понять сложность человеческой природы. Поэтому эти подходы дополняют друг друга.

Думая о современной России, разные авторы используют разные понятия. Григорий Голосов, например, говорит об авторитарном государстве, Екатерина Шульман – о гибридном, Владимир Гельман – о неопатримониальном государстве. Маша Гессен в недавней статье и вовсе говорит о мафиозном государстве. В общем, у всех этих понятий свои достоинства и, наверное, свои слабые стороны. Я пытаюсь ввести то понятие, которое сейчас вам предложу – оно тоже не очень приятное, в немножко другой контекст. Здесь я исхожу, в основном, из трех книг. Одна из них – книга Егора Гайдара «Гибель империи», в которой он очень интересно и, я бы даже сказал, пророчески рассказал о политических проблемах ресурсной зависимости. И есть еще две важные, более современные книги, обе переведены на русский язык. Одна называется «Почему нации проваливаются. Происхождение власти, благополучия и бедности», Дарен Асемоглу и Джеймс Робинсон. Это два чрезвычайно продуктивных американских экономиста. Мои коллеги во Флоренции заключают пари, когда эта пара получит Нобелевскую премию, но пока что человек, который на них ставил, проиграл, посмотрим, что будет в следующем году. И есть замечательный политолог и специалист по Ближнему Востоку Тимоти Митчел, который написал книжку «Карбоновая демократия. Политическая власть в век нефти».

В этих книгах – особенно тут важна структурообразующая идея Асемоглу и Робинсона – противопоставляются два типа государства – инклюзивное и экстрактивное. В экстрактивном государстве военно-административная элита и трудовое население разделены культурными барьерами. В нем нет мобильности. Люди не могут подняться или перейти, условно говоря, из низшего класса в высший. Элита собирает свои доходы с трудового населения, рутинно применяя насилие и с помощью насилия охраняя себя от смещения собственным населением. Примером является российская экономика середины XIX века, основанная на крепостном праве. Элита и крестьяне разделены сословными границами, и сама разница между сословиями была предметом закона – все было прописано в законе. Но при этом, конечно, элита и крестьяне зависели друг от друга, потому что без крестьян не было бы таких частных благ, как еда и доход, а без элиты не было бы таких общественных благ, как безопасность. Эта элита была хищнической, часто неэффективной, но все же такой тип экономики обеспечивал полную занятость населения. Все пахали, значит, кому-то доставалось руководить этим процессом.

В инклюзивном государстве подобных расовых или сословных границ нет. Элиты формируются на основе меритократии – это ключевое понятие. Элита включает в себя лучших, а те обеспечивают посильный труд всех остальных. Но, конечно, это идеал. Ни в одном обществе пока не удалось достичь этого идеала, меритократии. Вместе с тем разные общества приближаются к нему разными способами. Социологи отлично знают, как воспроизводятся элиты, даже в странах политической демократии, например, в англо-саксонских странах или во Франции. Преподавая в Кембридже, я совсем не видел инклюзивности – больше половины студентов поступает из частных школ, в которых учится только 8% английских детей. То есть этот механизм не меритократичен. Тем не менее, каждый год я слышал разговоры о том, что надо ввести новые правила. И, действительно, каждый год вводятся все более сложные правила для того, чтобы сделать Кембридж более инклюзивным, то есть увеличить долю выпускников государственных школ.

И теория, и практика показывают, что только инклюзивное государство обеспечивает долговременный экономический рост. Проблема современного мира, его кризисы, проклятия, такие как нефтяное проклятие, связаны с реальностями экстракции, когда вверх по социальной лестнице поднимаются товары, сырье, ценности, а люди остаются на своих местах. На мой взгляд, Асемоглу и Робинсон дополнительно усложняют дело, смешивая два типа экстрактивного государства. Аграрное, обеспечивающее полную занятость, и противоположное ему – сырьевое. Я еще называю это русерсозависимым государством – это такой тип государства, в котором элита зависит не от труда населения, а от промысла природного ресурса. Его можно назвать ресурсозависимым и противопоставить трудозависимому государству.

Можно придумывать разные другие термины. История идет вперед, и я остановился на понятии «паразитического государства». Вот определение паразитизма из «Википедии», я сейчас его прочту вам. «Паразитизм – от греческого слова, которое значит «нахлебник«». Нахлебник – это что-то вроде экономического понятия, то есть биологическое слово «паразитизм» происходит от древнего политэкономического понятия, а теперь мы возвращаем его обратно от биологии в политэкономию. «Один из типов сосуществования организмов, явление, при котором два и более организмов, не связанных между собой генетически, сосуществуют в течение продолжительного времени и при этом находятся в антагонистических отношениях». Это вид взаимосвязи между различными видами, при котором один из них, то есть паразит, определенное время использует другого, который называется хозяином, в качестве источника питания или среды обитания. Физиология паразита подчинена физиологии хозяина, его жизненный цикл невозможен без получения от того необходимых биологических ресурсов. Такие ресурсы паразит может получить только от ограниченного числа хозяев – не от кого угодно. Чем дольше в эволюционном смысле продолжается сосуществование, тем лучше этот вид паразитов приспосабливается к своему хозяину и тем меньше вреда наносит ему. В общем, в этом определении звучит нота оптимизма: чем дольше продолжается, тем меньше вреда.

Все, что я буду говорить дальше, связано с попыткой разработать критическую теорию такого политэкономического паразитизма, решительно противопоставляя его другому типу государства, который, конечно, нам более понятен, известен. Условно назовем его либеральным государством или, в современных условиях, неолиберальным государством. На самом деле, реальность всегда состоит из гибридов, серых зон. Но чтобы понять ее, нам нужны идеальные типы. И, конечно, всегда сохраняется очень важный вопрос, очень сложный: всякая ли ресурсная зависимость ведет к паразитическому государству? В чем отличия ресурсозависимых государств, которые основываются на промысле разных природных благ. 

«Стационарный бандит» – это понятие, введенное очень уважаемым политологом и политэкономистом Мансуром Олосоном. В общем, ничего обидного в этом нет, как и в понятии паразитизма тоже не должно быть ничего обидного – мы же занимаемся наукой. Идея в том, что есть население, оно большое или маленькое, допустим, представим его как большое. И есть государство. Население платит налоги – каждый взрослый человек платит налоги – кто много работает, тот много зарабатывает и много платит. Сначала мы имеем меритократию, затем мы имеем налоги. Все состояние государства складывается из труда населения. У государства нет ничего другого, кроме налогов, которые люди платят ему со своего производительного продуктивного труда. Из этих средств, ресурсов, денег государство оказывает разные виды услуг, включая социальную помощь, производство публичных благ, заботу о безопасности и так далее. В идеальном случае сколько государство получает, столько оно и тратит. Оно получает часть личных доходов населения – оно создает публичные блага, заботясь о том, о чем каждый человек в отдельности заботиться не может. Ну, например, о чистом воздухе или об обороне и безопасности.

Моя модель, тоже упрощенная донельзя, описывает такой идеальный тип государства, которое, в отличие от стационарного бандита, является сырьевым паразитом. Еще раз подчеркиваю – это крайнее упрощение. Государство черпает, получает свои доходы из недр, которыми оно само непосредственно обладает и которые само непосредственно обрабатывает, возделывает, бурит и так далее. Это все независимая от населения область государственной деятельности. И есть население, которое стоит, или лежит, или двигается, активно работает далеко от этого сырья. В современной России (это данные российского правительства) только 1% населения профессионально занят в топливно-энергетическом комплексе. Сюда входит и непосредственно экстракция, то есть скважины, нефтяные поля, и транспортировка нефти, которая, естественно, требует большого труда. И этот 1% населения создает огромное национальное богатство. В недавнее время речь шла о 2/3 государственного бюджета, сейчас пропорции стремительно меняются. Тем не менее, что, действительно, мне важно, государство гораздо больше зависит от натурального ресурса, чем от производительного труда населения.

При этом люди работают – кто-то парикмахером, кто-то врачом, кто-то офицером, кто-то банкиром. Они создают свою экономику, обмениваясь товарами и услугами между собой. И, конечно, в том, что они делают, очень большую, если не определяющую роль играют те услуги и блага, которые создаются государством. Часть тех ресурсов и капиталов, которые государство получает от своего сырьевого промысла, оно перераспределяет в пользу населения. Пропорции эти меняются, но мне важна грубая схема. Эта грубая схема состоит в том, что в таком государстве производительный труд, в общем-то, 99% населения (хотя это тоже, конечно, большое упрощение и гипербола) оказывается независим от источника благосостояния государства. То есть вместо того, чтобы полностью зависеть от налогов и от труда населения, государство оказывается в непосредственной связи с натуральными ресурсами. В такой ситуации некоторые очень базовые темы, понятия, модели классической политической экономики от Адама Смита до Томаса Пикетти перестают работать.

Забудем про нефть. Представим себе, что какой-нибудь очень ценный ресурс, например, редкий металл можно добывать только в одном месте на Земле. Может быть, даже вообще не на Земле. Как в фильме «Аватар». Может ли в этом случае работать трудовая теория стоимости? Конечно, нет. Цена на этот металл не будет зависеть от труда, потраченного на его добычу. В этом случае у тех, кто добывает этот металл, существует абсолютная монополия. Они могут продавать этот металл за ту цену, за которую захотят. Однако у государства, торгующего этим ресурсом, будет множество врагов. Потому что другие тоже хотят такой уникальный ресурс. Значит, у такого государства возникнут серьезные издержки, связанные с безопасностью. Монопольная цена на этот редкий ресурс будет зависеть не от труда тех людей (а труд всегда вовлечен – добывают непосредственно или перерабатывают ресурс), а от издержек, связанных с безопасностью и транспортировкой. У государства, торгующего этим ресурсом, нет причин развивать механизмы конкуренции, власть закона, независимое судопроизводство, которое обеспечивает справедливость. Такое государство не зависит от налогообложения, а значит, оно не зависит и от населения. Наоборот, население такого государства зависит от перераспределения доходов, полученных с одного далекого месторождения. Для роста экономики здесь не требуется труда и знаний. Вместо них складывается аппарат безопасности, необходимой для защиты транспортных путей и финансовых потоков, и появляется бюрократическая система, которая перераспределяет материальные блага, оставляя себе нужную долю.

В паразитическом государстве элита эксплуатирует ресурс – например, меха, как это было в средневековой России, или нефть, как в современной России, – почти без участия населения. Возникает два класса или сословия граждан – небольшая элита, которая добывает, защищает и торгует ценным ресурсом, и все прочие, чье существование зависит от перераспределенной ренты с этой торговли. Такая ситуация создает жесткую структуру, похожую на кастовую или, точнее, сословную. Смотрите, в этом государстве есть население, 99%, условно говоря, которые работают, обмениваются, создают свою экономику. В этой части тоже должны быть люди, которые работают, подписывают бумаги, что-то переделывают, преобразуют и перераспределяют. Но эти люди оказываются столь разными, как будто они принадлежат к двум разным кастам, или сословиям, или расам. Как будто одни живут, условно говоря, в Лондоне, а другие, условно говоря, в Индии XVIII века. На счету государства в такой ситуации есть две ключевые функции. Во-первых, это сам по себе сырьевой промысел, то есть добыча, транспортировка, продажа и так далее ресурса. И, во-вторых, защита, оборона и безопасность. В нашем конкретном случае это гигантские газопроводы, которые идут через всю Евразию. В случае Англии, условно говоря, XVIII века это хлопок, сахар, чай или специи. Все это перевозилось через океаны. Там были непрерывные угрозы безопасности. Тогда они назывались пиратами. Для защиты коммерческого флота от пиратов создавался британский военный флот. Кроме того, всегда, конечно, были враги. Например, французы.

Добыча является капиталоемкой и не требует большого труда. Зато защита, оборона являются трудоемкими и не требуют много капитала. Но политические философы, в частности, британские, немецкие – я могу тут дать большую библиографию – всегда знали, что те, кто обеспечивают безопасность собственников, склонны захватывать контроль над самой собственностью. Помимо классической монополии на легитимное насилие в таком государстве складывается монополия на легитимные ресурсы. Такая двойная монополия сырьевого государства имеет очень интересную структуру. Не всегда поймешь, чем занимается тот или иной орган, институт или человек – сырьем или обороной? Является ли он силовиком или сырьевиком? Образом такой двойной монополии является лента Мебиуса. Вот она так скручена, что два вида управления – ресурсами и безопасностью – незаметно переходят друг в друга.

А, допустим, в соседней стороне, которую я назову трудозависимой (это еще один идеальный тип), богатство нации создается трудом граждан. Там нет другого источника благосостояния, кроме как работа населения. В этой экономике действует старая аксиома: стоимость создается трудом. В этой экономике и в этой политике нет налогообложения, если нет представительства. В сырьевой или паразитической экономике этот главный принцип демократии не работает, потому что государство не зависит от налогов – оно зависит от пошлины, и оно не зависит от представительства. Если население в трудозависимом государстве является основой национального богатства, то в ресурсозависимом государстве население становится избыточным. В этом кардинальное отличие паразитического государства от экстрактивного государства старого стиля, такого, например, как крепостная Россия имперского периода, где худо-бедно (как правило, худо) все же национальное богатство создавалось трудом населения. Здесь можно говорить об очень многом. Например, о том, что разные ресурсы, такие, например, как уголь и нефть в современном мире, создают разные типы ресурсной зависимости, разные политические типы государства.

Это довольно интересная тема, о которой рассказал Тимоти Митчелл в своей замечательной книге «Карбоновая демократия». Уголь есть в очень многих точках мира. Например, на Британский островах исторически его находили в самых разных местах. Также он есть в России, Украине, Германии и так дальше. На самом деле, после первой промышленной революции города стали расти именно рядом с месторождениями угля и железной руды. Там, где есть сырье, есть и население. Шахтеры – это особый род рабочего класса, они отличаются особого рода солидарностью, сплоченностью, а также послушностью, потому что они спускаются в шахты, работают там в страшной опасности, в темноте. Шахтер в шахте видит еще меньше, чем солдат в окопе. Все зависит от его подчинения субординации. Шахтеры полностью зависят друг от друга. И исторически именно шахтерские забастовки имели способность перерастать в национальные стачки. Так, например, было в России 1905 года. Митчелл говорит о шахтерах и связанных с ними профессиях, например, портовых рабочих, которые переваливали уголь, или железнодорожных рабочих, которые транспортировали уголь.

Экономика, основанная на угле, оказалась классической базой для социал-демократии, для идеи забастовки, которая имеет силу изменить отношение между трудом и капиталом. Нефть, напротив, обычно страшно далека от городов и вообще от тех мест, где живут люди. Нефть может быть где-то в болотах или в пустынях. Нефть вообще может быть посередине океана. Все равно ее будут добывать. Если работникам нефтяной вышки не нравятся их условия труда, они могут бастовать сколько угодно – их никто не заметит. Либо их заменят. Они настолько далеко от всех остальных, что никакого механизма перетекания их недовольства в забастовку, стачку, не говоря уж о национальной забастовке или революции, быть не может. Уголь гораздо более трудоемок. Нефть и газ требуют очень мало людей. Еще раз: главная проблема с нефтью и газом – это безопасность их доставки.

Теги:
мировойкласс
Источник:
www.forbes.ru

Другие новости