Статья:
19 июля, 2016 15:02
22

Директор "Левада-центра": В России идёт упрощение общественного сознания

Лев Гудков отметил, что у большей части населения страны источников информации немного, а степень внушаемости высока.

М. АНДРЕЕВА: Добрый вечер! У микрофона Мария Андреева. Сегодня у нас в программе "Без вопросов" в этот понедельник Лев Гудков, директор "Левада-Центра". Лев Дмитриевич, приветствую Вас!

Л. ГУДКОВ: Добрый вечер!

М. А.: Будем говорить о тенденциях, о том, как реагируют наши сограждане на те или иные события. Давайте по следам сразу сегодняшней новости громкой – наверняка, Вы тоже проводили исследования, потому что скандал тянется давно – я говорю о нашем спорте, о наших спортсменах и обвинениях в допинге. Сегодня был представлен обширный доклад, где обвинили и министра спорта, и ФСБ, и уже рекомендовали даже отстранить наших спортсменов не только на Олимпиаду предстоящую, которая будет в Рио, но и вообще на ближайшие международные соревнования. Наверняка Вы делали опросы, как наши граждане воспринимают это: в этом видят объективную информацию или больше политики и нападки на страну?

Л. Г.: Конечно, больше видят в этом политики, поскольку у нас спорт воспринимается очень политизированного, как защита национального престижа, гордости.

 

"Любой успех или поражение наших спортсменов рассматривается не в чисто спортивном контексте, а именно как выступление почти как внешнеполитическое"

 

Поэтому весь контекст и так, как он подан средствами массовой информации, – очень политически ангажирован. Конечно, около 60-65% из тех, кто следит за этими событиями, воспринимается как политизированное решение, дискриминирующее. При этом отодвигаются в сторону все фактические моменты обвинения, достоверности обвинения: в какой степени действительно реально обвинение в использовании допинга. Есть небольшая часть, примерно около 18-20%, которые считают, что действительно российские спортсмены систематически употребляли допинг, ещё меньше полагают, что это делается под давлением или с согласия руководства соответствующих ведомств или даже более высокого руководства, но большинство действительно считает, что проявлено несправедливое отношение, что это та же самая линия заговора против России, враждебного отношения и так далее.

М. А.: То есть большая часть – считай, 65% – уверены, что спортсмены ни при чём – получается так?

Л. Г.: По крайней мере, если и есть случаи использования или злоупотребления допингом, то не больше, чем в других странах.

М. А.: Да, потому что иногда посмотришь на фотографии иных теннисисток, скажем так, мягко – кажется, что так не бывает.

Л. Г.: Нет. Здесь самое важное – это отказ принимать фактические обстоятельства, сильная презумпция отсечения всяких оснований фактических для обвинений. Если это факт реальный, доказанный, то надо принимать это как факт.

М. А.: Но мы услышали о подробных, так сказать, доказательствах только сегодня и, в основном, это всё-таки показания неких свидетелей. Для меня лично вопрос, конечно, что подвигло их вдруг начать рассказывать. У меня всегда вопрос возникает: почему? Здесь у меня тоже нет какой-то такой однозначной уверенности, что железные доказательства представило WADA.

Л. Г.: Нет, железных доказательств тут, особенно со стороны общества, не может быть, поскольку они только односторонние каналы информации, но косвенное подозрение, конечно, существует, и во всех странах с таким жёстким государственным контролем, конечно, такого роды практика распространена. Она была распространена в ГДР, в меньшей степени это известно про советских спортсменов, хотя, я думаю, что и там тоже, вполне, как и в ГДР, использовалась.

 

 

 

 

М. А.: Не спрашивали ли Вы о выходе? Каким видят очищение, возможно, наши граждане спорта или выход из этой ситуации, когда наш спорт овеян, я не знаю, то ли мифологией, то ли нападками, – как они это воспринимают? Какой выход они видят? Может быть, они видят это в том, что нужно менять верхушку Министерства спорта – Виталий Мутко, наверняка, должен уйти в отставку, по мнению большинства – мне так кажется, по нашим опросам судя.

Л. Г.: Это мы на следующей неделе узнаем, поскольку события разворачиваются прямо сейчас. На следующей неделе мы запустим эти вопросы, получим, соответственно, опрос. Но, в принципе, люди считают, что допинг недопустим, вся эта практика недопустима. Помимо чисто политических соображений и обвинений, всё-таки люди более-менее здравые считают, что международная реакция такая острая связана с тем, что люди хотят всё-таки честного спорта, без допинга, безо всего. Это конкуренция, поэтому надо наводить порядок, ужесточать контроль, и, соответственно, привлекать к ответственности людей в администрации соответствующих ведомств, которые ответственны за это.

М. А.: То есть на следующей неделе мы увидим новый опрос от "Левада-Центра", посвящённый этим событиям?

Л. Г.: Да, будет такой.

М. А.: Будем ждать. Мне любопытно: Вы же давно работаете? То есть Вы очень опытный социолог – это понятно.

Л. Г.: Как Вам сказать? С 1988 года, если считать только в нашем исследовательском коллективе. А так, конечно, я в советское время работал.

М. А.: Да. Это не подлежит сомнению, это не вопрос. Просто мне интересны люди, которые так долго работают и изучают общественное мнение. Есть ли что-то, что Вас удивляет? У Вас каждый раз новые опросы – может быть, что-то коренным образом поменялось за эти годы и Вас это удивляет, Вы на это обращаете внимание?

Л. Г.: Нет. Такое редко бывает, честно скажу, потому что общественное мнение - довольно рутинная вещь. Когда Вы смотрите, отдельные цифры могут привлекать внимание, а так, когда вы изо дня в день и из месяца в месяц смотрите за распределением общественного мнения, то вы понимаете, как оно складывается, кем задаётся, в какой степени оно манипулируемо, поэтому неожиданностью тут может быть некоторые только колебания трендов. Например, если говорить неожиданное, то на фоне кризиса и спада устойчивого всех социальных показателей, в июне вдруг  ощущения, что кризис начал слабеть, усилились. Это было неожиданно, потому что логика всего процесса другая. Но посмотрим, насколько это случайное, сезонное колебание: это лето или ещё что-то такое, либо это действительно экономическая ситуация стала улучшаться или люди привыкли к ней.  

М. А.: Действительно, может быть, летом настроение меняется.

Л. Г.: Да, тоже может быть.

М. А.: Тоже факт: дачи, может, отвлеклись. Вы говорите: понятно, кто и что формирует общественное настроение. Очень часто – это уже стало расхожей фразой, эксперты разные, самого разного уровня, говорят: ну, как всегда, условного Киселёва насмотрелись или телевизора пересмотрели – мне кажется, что доля телевидения падает стабильно – по чуть-чуть, по чуть-чуть, но всё равно, есть интернет – сейчас уже достаточно большое количество разных, совершенно разной направленности ресурсов, и у людей критическое мышление формируется, они способны уже отделить: здесь мне вешают лапшу на уши, здесь тоже, но в другую сторону – нет разве?

Л. Г.: Нет. Я бы так не сказал.

 

"Как раз наоборот, идёт примитивизация в целом общественного мнения, потому что информационное поле становится всё более однородным"

 

Когда Вы говорите о появлении более критического отношения, надо всегда спрашивать: у кого? Потому что основная масса, большая часть населения нашей страны – это население сельское и малогородское, в лучшем случае, средние города, где информационных источников немного. Это, как правило, один канал телевидения, местное радио или местная газета, поэтому там как раз степень суггестии, внушаемости, зависимости от отдельных источников повышается, и люди не в состоянии проверить то, что они слышат, на собственном опыте. Понятно, что, скажем, рост цен и падение доходов – это все ощущению на себе, это не надо никого убеждать.

М. А.: Рост безработицы.

Л. Г.: Страх перед безработицей, потому что рост безработицы хоть и идёт, но он, всё-таки, не настолько большой. Вот эти вещи, которые люди на своём опыте знают, они могут проверить, и это даёт основания для критической оценки официальных всяких данных, выступлений – это воспринимается всегда с настороженностью или скептически, но то, что касается событий, информации о вещах, которые выходят за круг их представления, о политических событиях, событиях в других странах или то, что они не могут проверить, тут только две вещи могут быть: либо отбросить их – просто не принимать, либо принимать на веру.

М. А.: Я услышала Ваше объяснение, но как же это связано, как это состыкуется с тем, что у нас развитие технологий всё ж таки, интернета: всё больше сёл, городов получают доступ к этому?

Л. Г.: Действительно, интернет очень быстро развивается. В этом смысле одна из самых бурных отраслей развития. Сейчас пользуются практически ежедневно или несколько раз в неделю примерно около 2/3 – 60-65%, но интернет перестал отличаться от телевидения, и в этом смысле люди с одинаковым примерно доверием относятся к информации, которая поступает из интернета, даже в меньшей степени, чем к телевидению.

Тут очень важный момент, если говорить о критичности, о которой Вы упомянули, то число источников – информационная среда, насколько она богата и разнообразна – в Москве примерно на каждого москвича приходится от 15 до 18 различных источников информации, и сама по себе эта густота или плотность информационного поля уже создаёт некоторую атмосферу критичности и взаимопроверки, разрушая монологичность каждого источника, поэтому в Москве и включённость в события гораздо сильнее: москвичи гораздо более ангажированы, во-первых, в общественные проблемы, в политические проблемы, в социальные проблемы. Во-вторых, гораздо более поляризованные: здесь мнения всегда более контрастные и включённые. Если просто по числу реакций – москвичи гораздо более отзывчивы на всякого рода события. Я уже сказал, что в провинции это примерно 2-3 источника информации. Просто надо учесть, что Москва – самый образованный город: здесь больше половины работающего населения имеют дипломы о высшем образовании, поэтому люди более критично оценивают, более рационально, больше способы к рефлексии. А в целом, конечно, телевидение, несмотря на очень заметное снижение удовлетворённости им, остаётся монополистом, тем каналом, который задаёт картину реальности и люди, в общем, зависят от этого.

М. А.: Любопытный вопрос от нашего слушателя Максима – такой прямой, в лоб, что называется: "Используете ли Вы фальсификацию опросов общественного мнения для манипуляции общественным мнением?"

Л. Г.: Во-первых, нам это не нужно, зачем это надо делать? Наша репутация строится на том, что мы работаем на разных заказчиков, и именно поэтому достоверность получаемой информации, качество опросов – это и есть главное качество нашей продукции, то чем мы, в общем, дорожим и то, что мы преследуем – это раз. А во-вторых, наш центр не участвует в политике, поэтому нам не нужно манипулировать информацией. 

М. А.: Вы же знаете, что у Вас есть коллеги – я не знаю, можно ли назвать конкурентами, но есть ВЦИОМ – служба, которая существует на государственные деньги. Бывало ли так, и насколько часто, что Вы проводили исследования по одним и тем же вопросам, и результаты получались кардинально разные или с большой разницей?

Л. Г.: Кардинально разных не было. Разница в формулировках, в качестве получаемой информации, качестве проведения опросов. В целом, если брать тренды – они более надёжный показатель, то больших различий нет: все основные службы показывают колебания те или иные. Но я считаю, что наша информация самая качественная и надёжная.

М. А.: Это неудивительно, но здесь Вы тоже ангажированы.

Л. Г.: Поэтому всё-таки и ВЦИОМ, и ФОМ работают, прежде всего, на действующую власть, поэтому так или иначе они в своих формулировках немножко подстраиваются под интересы власти. Мы в этом смысле никак не связаны с властью.

М. А.: А под интересы заказчика? Вы говорите, у Вас разные заказчики.

Л. Г.: Заказчики, как правило, не вмешиваются в сам процесс формулировки вопросов.

М. А.: А, вот так.

Л. Г.: Их интересует проблема, а как мы её уже превратим в такие операциональные вопросы, это их не интересует. Заказчики, вообще говоря, заинтересованы в получении объективной информации, надёжной – им с ней работать надо, поэтому никакого резона им вмешиваться в сам процесс исследований им нет.

М. А.: Есть у нас такое движение "Антимайдан", оно обвиняло Вас в получении неких грантов из Соединённых Штатов Америки, Вы опровергали эти данные, говорили, что никогда с США в этом смысле никаких отношений не имели, с Министерством обороны, и никакого иностранного финансирования не было. Просто интересно продолжение истории: "Антимайдан" обращался в Минюст, а Вы, насколько я понимаю, собирались обращаться в суд. Чем закончилась эта история?

Л. Г.: Пока мы консультируемся и смотрим на дальнейшие действия. Я сразу хочу сказать: мы не получаем грантов. После того, как нас проверяла комплексная проверка в 2013 году, мы не получали грантов.

 

"Никакого спонсорства мы не принимали, спонсорских пожертвований, но наша независимость строится на том, что мы работаем по заказам, и, конечно, мы работаем, выполняем коммерческие проекты – это наш очень важный источник финансирования"

 

И если это совпадает с нашими задачами и с нашими исследовательскими интересами, мы принимаем, конечно, такого рода. В данном случае явно недобросовестное совершенно передёргивание, потому что мы работаем с Висконсинским университетом, как и со многими другими университетами в разных странах, в том числе и в Америке, и получаем от них заказы – это очень давнее наше партнёрство. Как они получают, откуда они – они не ставят нас в известность. Они могут получать своё финансирование от Национального фонда научного или от каких-то спонсоров, или от научных фондов, которые складываются из финансирования государственных учреждений, в том числе и от Министерства обороны – это нас они не ставят в известность. Но поскольку всякая отчётность в Америке чрезвычайно детализирована и прозрачна, они вынуждены вывешивать всех, кому они предоставили те или иные заказы, и в договорах это сказано, что мы – исполнители, мы – не получатели грантов.

М. А.: То есть просто это заказчик?

Л. Г.: Это заказ – это совершенно разные вещи, поэтому обвинение нас в том, что мы выполняем по заказу Министерства обороны какие-то исследования – это, мягко говоря, недобросовестная интерпретация. На самом деле это, конечно, кампания клеветническая, поднятая для дискредитации нашего центра.

М. А.: Я так понимаю, исследования, которые заказывал университет Висконсина, в открытом доступе.

Л. Г.: Будут. Те, которые были, конечно, они предоставляются. Весь смысл нашей такой работы в том, чтобы, во-первых, провести исследования и, во-вторых, передать его в общее пользование, потому что по нашей инициативе в своё время был создан единый архив социологической информации, куда мы передаём для общего пользования специалистов, преподавателей все массивы такого рода исследований после, естественно, анализа, после написания отчёта. Что мы с Висконсином проводили?

М. А.: Интересно, что их интересует просто.

Л. Г.: Это исследование исторического сознания – прежде всего, исторической памяти – что люди помнят, исследования молодёжи. В данном случае то исследование, о котором речь идёт и которое, собственно, послужило поводом для обвинения в том, что мы предоставляем разведданные для Пентагона – это исследование жилищных условий россиян, как они менялись от поколения к поколению, как влияет на них нынешний кризис, какие факторы на это оказывают влияние. Для исследования экономического поведения и социального, образования социального человеческого капитала, инвестиции в жильё, в медицину, в здравоохранение, в образование – это является важнейшим фактором накопления социального, культурного человеческого капитала – то, что потом, через какое-то время даёт мощный импульс к развитию: как люди сами строят, в какой степени они сами готовы инвестировать в себя, в том числе и в качество собственной жизни – поэтому это исследование, можно сказать, его семейных историй и, соответственно, всей ситуации. Главный там, конечно, упор делается именно на обследование условий жилья: как живёте, с кем живёте, в каких условиях, как поменяли, как жили ваши родители, как вы собираетесь.

М. А.: Это не политические исследования, получается?

Л. Г.: Абсолютно.

М. А.: Это не поддержка партий каких-либо, не уровень доверия президенту?

Л. Г.: Нет. Там, безусловно, есть вопросы – и это было бы странно, если бы мы их не задали, – как люди воспринимают сейчас, в ситуации кризиса, как оценивают свои перспективы и как это связано с общим контекстом, в том числе и с обострением политической ситуации в стране, с украинским кризисом, нарастающей конфронтацией с Западом – как это вообще влияет на их экономическое поведение и, соответственно, инвестиции.

М. А.: Сдача информации врагу, конечно.

Л. Г.:

 

"Ничего там содержательного такого острополитического нет. Потом мы, когда закончим, передадим в общее пользование"

 

Все наши опросы, если это не маркетинговые опросы, не заказные, вывешиваются у нас на сайте, это всё открыто.

М. А.: А вот Максим: "А для чего американцам информация о жилищных условиях россиян?"

Л. Г.: Это вопрос: зачем нужна наука, социальная наука? Для того, чтобы понять, каковы закономерности общества. Почему одни страны богатые, а другие бедные, и почему траектория развития разных стран другая – это социально-экономические науки. Как выясняется, инвестиции сюда также важны, как инвестиции в новые технологии, потому что повышение качества знаний – это условие для развития стран.

М. А.: Есть ли шанс, что вас признают вообще иностранным агентом?

Л. Г.: При нынешнем законодательстве, большой, потому что оно настолько произвольно построено, что можно обвинить кого хочешь и в чём хочешь.

М. А.: Слушатель спрашивает: "Мелькала информация, что в "Леваде" были обыски – в связи с чем?" Я, честно говоря, не помню такой информации и не знаю, где такая информация мелькала.

Л. Г.: Нет. Обысков не было. Не надо раздувать.

М. А.: "Про спор тут – измышления. Почему меньше времени у людей стало на анализ событий – потому что темпы жизни увеличились, –  это наш слушатель пишет, –  поэтому некогда анализировать и некогда, как Вы говорите, заниматься рефлексией".

Л. Г.: Это неверно, потому что чем более образованный, чем более занятый человек, тем больше он нуждается в информации для понимания того, что происходит вокруг, и тем сильнее он включён в информационные потоки и обладает способностью к анализу и рациональному осмыслению. 

 

"В меньшей степени интерес к происходящему и пассивное отношение, отсутствие интереса там, где люди менее образованы, у которых, естественно, больше времени"

 

М. А.: Всё равно, я смотрю, червоточинка сомнений есть у наших слушателей: "А как так получилось, что сейчас больше россиян не видит уже угрозы со стороны США другим странам? Это Ваш как раз опрос".

Л. Г.: Это интересно. Это как раз эффект некоторого ослабления пропаганды антизападной, поскольку кризис, денег нет – надо искать новые решения и продолжение конфронтации, оно тупиковое – надо искать другие варианты. В этом смысле последние месяцы мы наблюдаем некоторое не прекращение антизападной и антиамериканской пропаганды, но снижение интенсивности, и, соответственно, это сразу сказывается на отношении людей.

М. А.: То есть программы стали менее "кусачими"?

Л. Г.: Менее агрессивными, я бы сказал, менее враждебными. Точно также изменился тон по отношению к Украине, и сразу же у массы людей ослаб интерес к происходящему в этой стране.

М. А.: Мне кажется, это просто связано со временем: нельзя одно и то же обсуждать очень долго.

Л. Г.: Есть момент психологической усталости.

М. А.: Уже надоело, да.

Л. Г.: Безусловно, нельзя всё время поддерживать такое состояние воинственной мобилизации, конфронтации в обществе. Конечно, это притупляется, безусловно, но в данном случае я имею в виду, что это прямое следствие снижения агрессивной пропаганды.

М. А.: "Не ставите ли Вы вопрос гражданам: не видят ли они новый (старый) застой типа брежневского?"

Л. Г.: Мы ставим, естественно, такие вопросы. Параллели с брежневским временем только у очень небольшой части возникают. Это более образованные, критически настроенные к действующей власти, но очень небольшая численно группа.

М. А.: Да? Ладно, это личные истории. Интересно, проводите ли Вы исследования – вот, например, слушатель спрашивает: "Какой процент доверия к информации "Левада-Центра?"

Л. Г.: Мы спрашиваем. Но информация "Левада-Центра" –  это бессмысленно спрашивать. Вообще говоря, следит за ней очень небольшая часть. В основном, это профессионально включённые сюда люди.

М. А.: СМИ рассказывают постоянно, обсуждают результаты опросов так или иначе.

Л. Г.: Да. Но следят за этим, в основном, журналисты и политики.

М. А.: Да, конечно.

Л. Г.: Это, прежде всего, средства массовой информации. Это примерно 4% от населения. Мы спрашиваем: доверяют – не доверяют, естественно.

М. А.: Доверяют?

Л. Г.: Большинство, примерно так 70% к 20% – доверяют.

М. А.: А вот эти 10% – это неопределившиеся?

Л. Г.: А 10% затрудняются ответить или не определились.

М. А.: Всегда ведь, во всех опросах, какими бы простыми они не были, находится процент людей, которые затрудняются ответить.

Л. Г.: Это очень важный показатель, во-первых, значимости самого вопроса, насколько значимый вопрос, а во-вторых, действительно определённая часть людей не в состоянии ответить на задаваемые вопросы. Тут чётко два типа выделяются: люди некомпетентные – какой смысл спрашивать о новейших достижениях в науке или о политике пожилых женщин в селе с очень низким образованием? Они вообще ничего не могут сказать про это. Они не знают, не включены, им это неинтересно. Это один тип, который затрудняется ответить. Другой – сверхкомпетентные, которые знают очень много.

М. А.: Ни да, ни нет. То есть они говорят, что ни так, ни так.

Л. Г.: Они не вписываются в предложенные варианты ответа.

М. А.: То есть это может быть слишком умный, заумный человек, который не видит мир в чёрно-белом цвете, видит все грани.

Л. Г.: Да. Они ругаются обычно.

М. А.: Рассерженные такие горожане: что за дурацкие вопросы?

Л. Г.: Да. Говорят: нам не подходят формулировки, моё мнение не укладывается в эти формулировки вопросов.

М. А.: Такое бывает?

Л. Г.: Бывает. А бывает, что неважна постановка вопроса и тогда это просто неправильно заданный вопрос.

М. А.: Лев Дмитриевич, а как Вы относитесь к тому, что Вас или Ваш центр называют либеральным, либерально настроенным?

Л. Г.: Никак не отношусь.

 

"У нас люди с самыми разными убеждениями и представлениями"

 

Понимаете, если вернуться к разговору об иностранных заказах: либо мы действительно, как в сталинские времена, закроемся, и тогда всякая наша наука прекратит контакты с внешним миром, и мы будем опять считаться только со своими собственными, опять Россия станет "родиной слонов", или мы будем вписываться в мировую науку и ликвидировать то огромное отставание, которое возникло из-за застоя и изоляции нашей страны. Нам крайне необходимо расширение международных связей и контактов – это резко повышает качество образования, это вводит новые знания, новые подходы, новые методы.

М. А.: Так, а вдруг не хотят с нами дружить? Условно.

Л. Г.: Это не так.

М. А.: Не так – хотят.

Л. Г.: Люди нормальные, особенно среди учёных есть некоторая солидарность. Или мы тогда будем всё время ловить и подозревать в каждом международном контакте – поездке на конференции, докладах – шпионаж и тогда нужна охота на ведьм. Эта атмосфера шпиономании, паранойи, мне кажется, будет убийственна для нашей страны.

М. А.: То есть всё, что у нас сейчас есть – это деление, шпиономания?

Л. Г.: Начало, безусловно, паранойи, и совершенно сознательно разжигаемой, поиска врагов. Кончится это очень плохо, на самом деле. Это кончится катастрофой и разорением страны, её безнадёжным отставанием, деградацией.

М. А.: Любопытно. Давайте проведём сейчас голосование. Я сразу подчёркиваю: оно, конечно, не научное – Вы понимаете – это радийное наше, традиционное голосование. Кстати, оно традиционно для программы "Без вопросов", которая у нас по будням с семи до восьми идёт, поэтому здесь всё, как обычно. Вы согласны с нашим гостем, со Львом Гудковым, который говорит, что это плохо кончится, у нас сейчас шпиономания, нагнетание, мы ищем врагов и из изоляции нужно выходить или нет, не согласны, никакой шпиономании, всё объективно, никакого нагнетания нет?

Лев Дмитриевич, сегодня исследование Ваше же, что у россиян снизился интерес к выборам в Государственную думу – это с чем связано?

Л. Г.: Да. Очень сильно снизился. С тем, что люди полагают, что все результаты таких выборов предрешены, что с ними никак не связано их будущее, они ничего не ждут от этого, прежде всего, для себя, что это нужно, прежде всего, начальству, поэтому интерес к выборам резко понизился и готовность участвовать в них тоже. Если раньше готовность участвовать, приходить на избирательные участки была порядка 60%, то сейчас это ниже 50%. Те, кто недовольны положением вещей, особенно в ситуации кризиса и недовольны деятельностью правительства, региональных властей и других институтов, те, скорее всего, видя такую безнадёжную ситуацию, просто не придут на выборы, а придут те, кто поддерживают власти и государственно зависимые группы населения: чиновники, пенсионеры, бюджетники, прежде всего – те, кто управляемы, те, для кого значим административный ресурс. А это, конечно, прежде всего, электорат тех думских партий.

 

"Три партии имеют полные шансы пройти в Госдуму"

 

Это, прежде всего, конечно, "Единая Россия", за которую сейчас готовы голосовать 35% от всех имеющих право голоса, то есть это больше 50% будет, если пересчитать это на тех, кто придёт к участкам. Дальше – коммунисты на втором месте, и на третьем – жириновцы. "Справедливая Россия" под вопросом, и шансов у неё немного.

М. А.: А "Партия роста" Титова, новая?

Л. Г.: У неё никаких шансов. Практика регистрации такова, что они отсечены будут от участия в выборах. И самое главное здесь то, что их не допустят просто к средствам массовой информации. 

М. А.: Почему? Титов довольно часто выступает, ему звонят. Более того, он уполномоченный по правам бизнесменов – сегодня вот с Путиным встречался – тоже про эту встречу все рассказывали.

Л. Г.: Но он не конкурент, скорее, как некоторое дополнение. И потом, эта партия совсем новая, и никто о ней всерьёз не знает. Пока за неё готовы голосовать, поддержать менее процента населения.

М. А.: Возможно, это отражает и отношение к предпринимателям, потому что у нас оно в обществе такое, честно говоря, спорное: кто-то считает, что это дельцы, которые всё время стремятся содрать побольше.

Л. Г.: Не совсем так. У нас подозрительное и недоверчивое, скорее, негативное отношение к крупному бизнесу.

М. А.: Так, безусловно.

Л. Г.: И очень позитивное отношение к мелкому и среднему – вполне патриотическое такое: считают, что они приносят больше пользы и это реальный сектор экономики, то есть это бизнес, который работает для людей.

М. А.: Давайте послушаем аудиторию. Здравствуйте!

СЛУШАТЕЛЬ: Добрый вечер! Сергей Алексеевич зовут. Как уважаемый гость в студии проводит и определяет границу: где у него шпиономания, а где у него меры по защите безопасности страны?

Л. Г.: А что такое безопасность страны, в чём она заключается?

М. А.: Сергей Алексеевич уже трубку положил – у него был короткий вопрос.

Л. Г.: Шпиономания – это тогда, когда начинается "охота за ведьмами", когда политическая полиция начинает преследовать всех неугодных власти, когда суды начинают выносить неправовые приговоры и так далее. Это характеристика всех авторитарных репрессивных режимов, которые борются со своими политическими противниками или теми, которые видятся им в качестве политических противников. Это характеристики закрытых стагнирующих обществ. Безопасность может быть обеспечена очень многообразным путём: это и возможности развития общества, обеспечение будущего, это и экологическая безопасность, это и высокое качество медицины и прочих-прочих вещей. Это, в том числе, и возможности науки, потому что наука чрезвычайно важная вещь в эволюции страны.

М. А.: Здравствуйте!

СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте! Владислав меня зовут. Вы знаете, я часто слышу среди либералов наших, кто поддерживает власть, якобы все люди тупые, безграмотные, мол, ничего они не понимают, а мы, мол, либералы, конечно же, всё знаем. Он сейчас сказал, какой-то один канал у нас остался. В 88-м году, что ли, ещё по-прежнему? У нас сейчас, по-моему, в России ни одного канала нигде нет уже. Не надо, пожалуйста, здесь говорить, что люди фактически тупые и ничего не понимают.

М. А.: Да, мы поняли. Такой эмоциональный человек. Давайте, всё-таки, обращаться, человек же Вас слышит, Лев Дмитриевич, а не "он" – не очень хорошо в третьем лице. Лев Дмитриевич, правда, почему-то стыдно у нас власть поддерживать. Как бы так считается, что "ты провластный или ты за президента, всё – ты зомбированный", многие так говорят.

Л. Г.: Нет. Если есть возможности для критики, оценки действий властей – то почему нет. Конечно, во многих странах власть поддерживают – почему, собственно, нет? И у нас были периоды, когда власть поддерживали искренне и много. В каких-то отношениях поддерживают и сегодня: внешняя политика Путина оценивается чрезвычайно высоко, но довольно критически оценивается борьба с коррупцией, борьба с преступностью. Очень критично оценивается деятельность правительства, и ещё более критично оценивается деятельность депутатского корпуса, Госдумы. Поэтому давайте говорить более детально: что значит всю власть? Власть многообразная и многоуровневая, и вот возможность оценивать действия и тем самым ставить вопросы об ответственности власти за принимаемые решения – это чрезвычайно важные вещи.

 

Теги:
звук, левгудков, левадацентр, безвопросов, общество, социология

Другие новости