Статья:
21 июля, 2016 21:49
22

Глава Зернового союза: Нормальная булка хорошего качества должна стоить 40 руб.

Аркадий Злочевский рассказал о зерновой промышленности России и производстве хлеба.

И. ИЗМАЙЛОВ: У нас в гостях Аркадий Злочевский, президент Российского зернового союза. Доброе утро!

А. ЗЛОЧЕВСКИЙ: Доброе утро!

И. И.: Как дела сейчас с зерном?

А. З.: У нас всегда две беды: урожай и неурожай. Урожай — беда побольше.

И. И.: Почему? Где эта беда случилась?

А. З.: Неурожай приводит к росту цен, который выправляет экономику производства. А когда случается большой урожай, цены валятся, это нарушает экономические стимулы, разрушает производственную базу. В общем, надо спасать.

И. И.: Нам кажется, что когда переурожай — это хорошо, потому что цены падают. А те, кто этим занимается, всегда этим недовольны.

А. З.: Вы путаете. Когда большой урожай, цены падают не на продукты, а на зерно. А мы же зерно не едим. Мы приходим к прилавку и покупаем готовый продукт. Вспомним недавнюю историю: в 2009 году у нас цены на зерно обвалились в три раза. С 9,5 тысячи рублей за тонну пшеницы третьего класса до трёх тысяч рублей. Это было связано с рекордным урожаем за постсоветское время — 108 млн тонн. Слишком много тогда собрали, и цены упали катастрофически низко. В результате мы потеряли довольно много производственной базы, и одним из следствий стал неурожай 2010 года. Тогда эмбарго вводили на экспорт, не давали вывозить. Хотя запасов было много, урожай был низкий. За тот период, пока цены обвалились и находились на крайне низком уровне, цены на хлеб не упали ни на копейку, они только росли.

И. И.: Тогда ещё момент. Срок хранения урожая всегда до следующего урожая, правильно? То есть если сняли урожая намного больше, чем нужно, он всё равно распродаётся? Или его можно придержать?

А. З.: Его можно хранить и дольше, чем один год.

И. И.: А есть смысл?

А. З.: Есть. Если есть инфраструктура, которая окупается. А когда цены валятся, смысла такого нет.

И. И.: И что тогда делают?

А. З.: Всё что угодно. Могут легко сгноить часть зерна. Если невыгодно оплачивать хранение, складывают в амбарах, неприспособленных для длительного хранения, а там зерно заражается всякими вредителями и гниёт.

И. И.: Такое только у нас, да?

А. З.: Это в принципе история давняя, ещё с советских времён. Тогда было много излишков.

И. И.: Тогда была проблема с хранением, насколько я понимаю. Современных методов постройки этих холодильных складов тогда ещё не было. Хотя выправились уже к концу 80-х.

А. З.: Но мы зерно не храним в холодильниках, у нас специальные ёмкости — элеваторы, там и храним. Ёмкости должны вентилироваться хорошо и так далее. Это достаточно дорогая вещь. А как услуга это у нас в стране ещё не урегулировано, нет законодательства, которое бы нормировало это. Никак мы не можем этот закон о зерновых товарных складах общего пользования протолкнуть. Проект существует, Минсельхоз его разработал ещё в 2008 году, и до сих пор он находится в межведомственном согласовании. Даже поручение президента было на ростовском совещании. Должен был быть в марте этот закон реализован, но до сих пор не продвинулся.

И. И.: Что у нас сегодня понимают под зерном?

А. З.: Зерно — это и есть зерно. Основные культуры — это пшеница, ячмень, горох, овёс, рожь, кукуруза. Это также и масличные культуры: подсолнечник, рапс, лён, семена горчицы.

И. И.: То есть когда мы говорим о зерне, весь этот комплекс туда и входит?

А. З.: Да.

И. И.: А что по цифрам? Вы говорите, что в этом году хороший урожай по сравнению с предыдущими.

А. З.: В наших посевах, конечно, основная доля у пшеницы, так сложилась традиция. И мы занимаем доминирующее место на мировом рынке по её поставкам. Хотя мы за местами не гонимся, это больше условная вещь. Нас гораздо больше волнует экономика. Нам, зерновикам, сейчас ставят в заслугу то, что мы добились первого места на мировом рынке по поставкам пшеницы. Это факт, но добились мы этого благодаря одному обстоятельству — санкционной политике.

И. И.: Импорт упал?

А. З.: Нет, у нас его особенно и нет. Есть нормальный приграничный зерновой товарообмен, но от него и избавляться не надо. Импорта нет уже давно, мы с 2002 года являемся экспортёрами. И в принципе у нас очень крепкие позиции по экспорту на мировом рынке. Но за пшеничные рекорды можно поблагодарить санкционную политику Запада, поскольку на пороге введения этих санкций в отношении России мы уже теряли конкурентоспособность, проигрывали тендеры в основных странах-покупателях, таких как Египет. Мы проигрывали французам, румынам, которые могли предложить цену ниже. А санкционная политика обвалила рубль, это резко выправило нашу экономику и дало какие-то преференции по поставкам на мировой рынок. В результате мы оказались более конкурентоспособны и вышли на первое место.

И. И.: Я видел такую фразу: "СССР завозил фуражное зерно на производство мяса и молока, а Россия вывозит продовольственное, а фуражное оставляет как добавку населению". Относительно недавно был скандал, когда Россельхоз, по-моему, говорил о том, что фуражное зерно бодяжат просто в наш хлеб. То есть кормом для скота кормят нас, а хорошее зерно отправляют туда. У нас нефть и газ упали, поэтому нам же всё равно, что продавать, лишь бы продать.

А. З.:

"Неправда, что Советский Союз завозил фуражное зерно, завозили как раз продовольственное. Нечем было кормить".

Советский Союз был крупнейшим покупателем в мире и покупал в основном вид Hard Red. Эта пшеница — исключительно продовольственная, её мы покупали в Америке до эмбарго в 1980 году по причине ввода Советским Союзом войск в Афганистан. Тогда американцы запретили, и это привело к тому, что мы переключились на европейские рынки и стали покупать там. Американцы сами признали то, что поспособствовали рождению конкурента в лице Евросоюза по пшеничным поставкам в Советский Союз. И в результате мы переключились на немецкую и французскую пшеницу тоже мукомольных кондиций.

И. И.: Мы все следим за этой историей, нам говорят, что мы такие молодцы, всё производим. Но цифры-то говорят об обратном. По данным Росстата, в 1990 году 116,5 млн тонн производилось. Самый лучший показатель за 2015 год — 104 млн. Мы не догнали 1990 год.

А. З.: Нет, самый лучший урожай 2008 года — 108 млн тонн.

И. И.: Да, точно. Но всё равно не догнали.

А. З.: Я могу привести в пример рекорд советского периода. Да, в 1991 году было 116 млн тонн, а в 1978 году — 127,8 млн тонн. Это абсолютный исторический рекорд произведённого зерна на территории Российской Федерации. Только достигнут он был исключительно за счёт площадей.

И. И.: При всём этом по цифрам воспроизводства мяса и молока в Российской Федерации упало более чем на 10%. По крупному рогатому скоту — на 60%, по свинине — на 15%, по молоку — на 45%. Огромное количество зерна нужно было для того, чтобы поддерживать тогда эту часть. При этом цифры всё равно чуть выше, чем сегодняшние. Так где же здесь критерии, по которым мы можем сегодня оценить?

А. З.: В советский период было крайне неэффективное использование зерновых ресурсов. В итоге внутреннее потребление оценивалось тогда в 130 млн тонн. Поэтому была нехватка, и мы были крупнейшим импортёром на мировом рынке и завозили зерно зачастую для того, чтобы кормить население, потому что своё зерно шло на фуражные цели в основном. Эффективность животноводства была крайне низка, оценивалось это в показателях конверсии корма. Это — затраты корма на получение килограмма живого веса животного. У нас в свиноводстве в советский период конверсия корма составляла 6—8 килограммов на получение 1 килограмма живой свиньи. Сейчас в современных комплексах этот показатель — 3.

И. И.: Можно сравнить с началом XX века, там, наверное, ещё больше было. Технологии-то развиваются.

А. З.: Это понятно. Но на Западе тогда уже три было. Это мы тратили 6—8 килограммов зерна. То есть мы, грубо говоря, пропускали транзитом через животное и уходили в навоз. Мы производили огромное количество навоза вместо того, чтобы производить мясо и животноводческую продукцию. Сейчас это всё поменялось. Это же завязано в основном на экономику. Главный показатель при формировании себестоимости и есть конверсия корма. До сих пор мы ещё не достигли мировых показателей. В датских комплексах, например, 2,4—2,6 килограммов затрачивают на получение того же килограмма свиньи.

И. И.: Это технологии самого комплекса?

А. З.: Технологии кормления. Там есть масса тонкостей. При получении современных конверсионных показателей это достигается за счёт уменьшения доли зерна в рационах и наращивания доли белковой компоненты. Это продукты переработки таких масличных, как шрот, к примеру. Там содержание белка очень высокое. А зерновых меньше тратится. Поэтому такой потребности на животноводстве нет. Если мы сопоставляем с советским периодом, смотреть надо не на общий вал, а на урожайность. Это гораздо важнее — технологичность производства. Мы сейчас имеем очень не технологичное производство, но средняя урожайность при этом выросла с 16—17 центнеров с гектара до 25 нынешних. Это очень существенный рост. И это гораздо более важная вещь. А тогда такие количества достигались за счёт наращивания площадей. Эти площади неэффективно обрабатывались, что приводило к неэффективной экономике.

И. И.: Следуя этой логике, можно выращивать ГМО в пробирке и вообще ничего не засеивать. У нас сейчас за МКАД половина площадей заросли борщевиком. Но это ведь земля, которая может кормить! И касательно эффективности. По потреблению мяса и молока мы ещё далеко не догнали даже 1990 год. И качество этого продовольствия оставляет желать лучшего. И ещё. Раньше мы приходили в магазин, а там лежал батон хлеба — чёрный или белый. Сегодня магазинов куча, и там — миллион сортов хлеба. Конечно, ты возьмёшь один, а девять — выкинут. Это как-то вообще учитывается с точки зрения эффективности?

А. З.: Сейчас такого нет, чтобы девять выкидывали. Это же не продавцы теряют на этом, а производители. Поэтому они лишнего не производят. Основная проблема заключается в рынках сбыта, ликвидности произведённой продукции. Сейчас очень много идёт разговоров о том, что нам надо вернуть в оборот пашни. Очень много брошенных земель и так далее. Но возврат этих земель стоит денег, во-первых. А во-вторых, зачем их возвращать, если нет рынков сбыта для той продукции, которая будет на них произведена? Сначала надо сформировать эти рынки сбыта, а потом возвращать земли. У нас две беды, как я уже говорил, — урожай и неурожай. Вот урожай — беда побольше для всех крестьян. В этом году у нас рекордный урожай ожидается. Мы ждём примерно 110—112 млн тонн, это очень плохо, цены валятся уже сейчас, хотя мы ждали их падение в августе.

И. И.: Цепочка логически понятна, но звучит абсурдно, что урожай — это плохо. Мы работаем над импортозамещением. Давайте скотине отдадим, давайте людей накормим.

А. З.: У нас не стоит задача импортозамещения в зерновой отрасли. Мы её уже давно реализовали, ещё до того, как правительством была поставлена такая задача. Здесь самая естественная рыночная логика. Кризис перепроизводства является самой большой бедой для производственного сектора. Понятно, что бывает в других секторах такое, что от этого потребитель выигрывает, но не в нашем случае. У нас-то потребитель ничего не выигрывает, цены на продукты не упадут. А стимул производственной базы мы теряем. И это закончится плохо, потому что на следующий сезон нам просто не на что будет посеять. И в следующем году мы получим дополнительный толчок к росту цен на прилавках. Потому что сырьё вырастет, на это будут опираться все переработчики, продавцы и тут же поднимут цены.

И. И.:  Здесь вопрос о том, чьё зерно, всегда ли это частная история? И покупает ли государство какую-то часть в качестве поддержки?

А. З.: Мы вчера собирались в Министерстве сельского хозяйства, обсуждали зерновые интервенции. Мы рассчитываем на то, что дело сдвинется с мёртвой точки, и мы получим интервенции в этом году. Также мы ставили вопрос о том, что надо отменить экспортную пошлину. Она практически уничтожила важнейший экспортный базис поставки — оформление контрактов FOB («свободен на борту» с указанием пункта отгрузки). Этот базис в мировой торговле на Чёрном море был основным до введения этой пошлины. За прошлый сезон ни одного контракта на базисе FOB не заключено.

И. И.: Из-за пошлины?

А. З.: Да.

И. И.: Не случится ли так, что если снимут пошлину, то будет невыгодно много продавать сюда?

А. З.: Наоборот, сейчас нужно всячески стимулировать вывоз, потому что у нас слишком много зерна.

И. И.: На этот год?

А. З.: Да, на этот. Да и в прошлом году тоже было много.

И. И.: Какой процент частных и какой государственных? Вы говорите, что государственных вообще нет?

А. З.: Сейчас в производстве зерна нет государственных.

И. И.: То есть полностью всё зерно производит частник?

А. З.: Да, абсолютно.

И. И.: Так было последние 25 лет?

А. З.: Да, практически. Государство ещё сохранило производство семян. Это подведомственные учреждения, опытные хозяйства, институты, которые занимались селекцией семеноводства. В их ведении ещё что-то сохранилось. А товарного зерна не производится ни килограмма.

И. И.: И площадей нет у государства?

А. З.: Есть, но они не работают на производство товарного зерна.

И. И.: Или те, которые остались, — это заросшие поля?

А. З.: Тоже есть, но основное — это то, что находится в институтах и опытных хозяйствах.

И. И.: Мы коснулись интересного момента в плане сравнения. Вы говорите, зачем нам эти поля, я Вам привожу в пример Белоруссию, в которой нет ни одного необработанного клочка земли, заводы работают, всё прекрасно. Там подход продиктован другими принципами. Почему так?

А. З.: Административной системой управления, которая была ещё в советский период. Там всё по команде. Но эта система требует очень больших бюджетных затрат, поэтому там существенно выше в бюджете доля расходов на субсидии по сельскому хозяйству, чем у нас. И за счёт этого держатся.

И. И.: А какая в Европе субсидия?

А. З.: Не путайте. В основном субсидии, которые есть в Евросоюзе и Америке, идут на поддержание спроса, а не в производство.

И. И.: Но на каждый вложенный евро или доллар государство не добавляет столько же производителю?

А. З.: Нет, это неправда. Мы сопоставляем несопоставимые вещи. Да, бюджеты огромные. В Америке бюджет сельского хозяйства — это 100 с лишним млрд долларов. Но из них 90 уходит на программу поддержания спроса. 90 миллиардов! А это продовольственные талоны, детское питание, школьное, больничное. Это — то, что удерживает спрос на американскую продукцию. Это — не то, что они платят фермерам.

И. И.: А фермер, который хочет начать дело, берёт кредит...

А. З.: Им не требуются субсидии на процентные ставки по кредитам, они так очень низкие.

И. И.: 0% или 1%.

А. З.: Да. А мы львиную долю бюджета тратим на компенсацию процентных ставок, которые абсолютно безумные.

И. И.: Этим должны банки заниматься.

А. З.: Совершенно верно. В результате мы не улучшаем конкурентоспособность производимой продукции за счёт субсидий, а всего лишь выравниваем условия существования в бизнес-среде. И всё. А там они тратят основные бюджетные деньги на поддержание спроса. Это ликвидность. Зачем вводить земли в оборот, если мы не можем продать продукцию? Сначала надо сформировать рынки сбыта, чтобы было куда девать продукцию, а потом уже вводить в оборот. Я же только за ввод, только надо от печки танцевать.

И. И.: "Печка" — это частный производитель, крестьянин, который не может вкладываться. Пока у него будет переизбыток, конечно, он не будет вводить новые площади. Но для этого государство и существует.

А. З.: Ещё надо понимать, что у нас немало резервов для наращивания урожайности. И это куда более продуктивно и эффективно, чем ввод новых площадей. Лучше на это деньги потратить. Мы на тех же площадях можем получить в полтора-два раза больше.

И. И.: Да, но в какой-то момент мы утратим эти площади вообще.

А. З.: Ничего подобного.

И. И.: Так сколько нужно вложить в заросшее поле, чтобы ввести его в оборот!

А. З.: А какая разница? За 20 лет уже заросло так, что хоть сейчас вложить деньги, хоть через 20 лет, хоть через 40. Всё равно надо всё выкорчёвывать.

И. И.: Так и качество земли надо улучшать.

А. З.: Оно со временем будет только лучше.

И. И.: "Какова доля стоимости зерна в цене хлеба сегодня?" — спрашивает слушатель.

А. З.: Это важный вопрос. Она очень маленькая — колеблется от 12 до 26%. Исторический рекорд — 26%. Это производственная себестоимость буханки хлеба. Сейчас текущий показатель — 16-17% всего. Там есть куда более критичные расходы.

И. И.: А в чеке?

А. З.: Это зависит от логистики, от того, как булка едет от производства до прилавка. И ещё надо прибавить 35-50% к этой производственной себестоимости.

И. И.: И сколько примерно на выходе получается?

А. З.: 2/3 от 16-17% в булке на прилавке.

И. И.: То есть процентов 10 уйдёт за вложенное в эту буханку зерно?

А. З.: Да.

И. И.: Хорошо, есть заводы, которые покупают зерно. А тот хлеб, который пекут сами магазины?

А. З.: Заводы покупают муку, мукомолы покупают зерно.

И. И.: Я имею в виду те сорта хлеба, которые пекут сами магазины. Или они просто разогревают в печах хлеб, купленный в Европе?

А. З.:

"Нет, у нас практически нет хлеба, завезённого из Европы"

 Это и экономически нецелесообразно. Когда мы говорим о качестве хлеба, мы забываем о том, что невозможно получить хорошее качество за какие-то безумно маленькие деньги. А ведь хлеб у нас до сих пор стоит катастрофически мало. Он сопоставим с египетским хлебом по стоимости, но египетский хлеб — весь субсидированный, там государство оплачивает.

И. И.: Да там с полями проблема.

А. З.: Не в этом дело. Они делают из нашего зерна, но они субсидируют. Египет же наш основной покупатель зерна. А у нас субсидий на хлебопечение — ноль. При этом мы умудряемся сохранить такие низкие цены за счёт административного давления, которое исторически сложилось. И мы подавляем ценообразование в хлебной отрасли, а это приводит к экономическим тискам. И хлебопёку ничего другого не остаётся, кроме как пожертвовать качеством.

И. И.: А в цепочке на каком уровне происходит удерживание цены? С момента продажи зерна? На магазине?

А. З.: У нас же привыкли считать, что хлеб — это основной продукт питания, хотя это не так, и в расходах населения на питание он занимает всего 2,5%. При том, что на продукцию животноводства население тратит 6%. Но тем не менее, психологически так сложилось. И поэтому для любых уровней власти цены на хлеб являются фетишем, которым постоянно нужно заниматься. Хлебопёки постоянно находятся под административным давлением, причём рычаги есть. Особенно у региональных властей, потому что все заводы, которые производят хлеб и хлебобулочные изделия зависят от инфраструктуры, которая как раз принадлежит регионам. Это электроэнергетика, вода и так далее.

И. И.: У нас же частное всё.

А. З.: Нет, это всё находится под регулированием местных властей. В результате им просто не дают поднять цены на хлеб.

И. И.: То есть хлебопёк не может дороже продать?

А. З.: Да.

И. И.: То есть в магазин приходит буханка с уже ограниченной ценой?

А. З.: Да, именно.

И. И.: А магазин может накинуть определённый процент?

А. З.:

"Да, со стороны сетей и торговли тоже происходит давление, чтобы цены не повышались"

 То есть всё работает на то, чтобы цены подавлялись. Сопоставьте элементарную вещь: мы с вами говорили про советский хлеб, сколько он стоил? 13 копеек. Сколько стоил проезд в метро? 5 копеек. Сколько сейчас стоит проезд в метро? 50 рублей. Это значит сколько должен стоит нарезной батон?

И. И.: Я не знаю. Я это не считаю корректным сравнением, честно говоря. Потому что это разный тип экономики совершенно. Сколько тогда стоил автомобиль, и сколько квартира.

А. З.: Я соглашусь с Вами в этом отношении, но надо сравнивать тогда с европейской стоимостью. Такого дешёвого хлеба, не субсидированного, нет нигде в мире, ни в одной стране.

И. И.: Ещё не вечер. У нас ситуация с налогами на недвижимость выправилась.

А. З.: А при чём здесь это? Я ещё раз вам говорю, что нигде в мире, ни в одной развитой стране, да даже в африканских странах такого дешёвого хлеба вы не найдёте.

И. И.: Мы к этому придём.

А. З.: За такие деньги качество получить невозможно. Чудес не бывает.

И. И.: Этот разговор мы уже слышали. "Дайте возможность, буханка будет стоить 100 рублей, качество будет тем же самым..." Нам то же самое говорили про молоко.

А. З.: Неправда. Я покупаю сам хлеб за 130-180 рублей, и он очень качественный. Зайдите в "Азбуку вкуса" и можете купить очень качественный хлеб.

И. И.: Да, я так и представляю пенсионерку с пенсией 6000 тысяч, которая там покупает хлеб.

А. З.: Это я себе могу позволить, а пенсионерка, конечно, не может. Но за 19 рублей за буханку нарезного батона вы качество получить тоже не можете.

И. И.: С другой стороны, в какой ситуации находится сам производитель сейчас? Они в убытке, прибыли или в поиске инвесторов?

А. З.: Экономика шарахается, последние два сезона были удачными для производителей. Поэтому и произвели такой рекордный урожай в этом году. Но он рискует обвалить цены до абсолютно антистимулирующего уровня. Поэтому мы и ставим сейчас вопрос и перед правительством, и перед Минсельхозом о том, что надо спасать крестьянскую экономику, иначе мы получим бумеранг.

И. И.: А как спасать, кроме пошлины?

А. З.: Надо проводить интервенции. И вообще существует целый комплекс мер. У нас и интервенции-то работают неэффективно, в режиме абсурда. Называются минимальные цены, которые используются в рамках закупок, но от них торгуются вниз. Минсельхоз не имеет права купить хоть на копейку дороже минимальной цены, только дешевле. А почему она минимальная?

И. И.: Сколько должен стоить батон на сегодняшний день, чтобы Вы, придя сюда, могли с уверенностью сказать, что это — качественный хлеб, который не будет плесневеть, который не будет безвкусным и мерзким?

А. З.: Нормальная булка хорошего качества должна стоить не меньше 35-40 рублей. Только при этой цене можно обеспечить качество.

И. И.: То есть в два раза больше.

А. З.: Да.

И. И.: А действительно Россия в Турцию будет зерно экспортировать?

А. З.: А мы и экспортируем.

И. И.: Были какие-то заморозки?

А. З.: Нет, экспорт не прерывался.

И. И.: Примем звонок. Здравствуйте.

СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте. Иногда покупаешь хлеб, и от него идёт неприятный запах. Достаточно ли у нас зернохранилищ для того, чтобы качественно хранить зерно? И ещё вопрос: меня очень интересует лён. Почему перестали его выращивать?

А. З.: Сейчас существует и государственная поддержка этого дела, и ставятся задачи со стороны Минсельхоза о наращивании производства льна. Мы его подрастеряли по одной простой причине: у нас практически умерли переработка льна и спрос на лён как растение.

И. И.: Промышленность умерла и спрос умер.

А. З.: Промышленность умерла по другим причинам. Мы заменили льноволокно искусственными волокнами. Переработка льна умерла, соответственно, умер спрос на сырой лён, и его перестали производить. Некуда продать.

А насчёт хранилищ история выглядит следующим образом. Сейчас в общей сложности у нас порядка 120 млн тонн единовременной ёмкости, из которых порядка 38 млн тонн — элеваторная. Остальное — это амбарное хранение так называемое.

И. И.: Оно не очень хорошее технологически?

А. З.: Да. Амбарное не очень хорошо обеспечивает сохранность. Элеваторное обеспечивает, но состояние элеваторов тоже такое, что только 40% способны гарантировать качество.

И. И.: Старые?

А. З.: Конечно, они уже устарели. У нас же советское наследство ещё. 

"Сейчас 40% — это уже современные элеваторы, которые способность гарантировать сохранность, а остальные — нет"

И. И.: То есть в России 60% элеваторов — советские?

А. З.: Нет, гораздо больше — 80 с лишним процентов. Но часть из них модернизирована и способна обеспечить сохранность, а 60% — не модернизированы.

И. И.: Интересная статистика.

"Зерно — это сырьё. Почему мы не мелем муку, а закупаем комбикорма за евро?"

А. З.: Мы мелем муку, мы её практически не закупаем. А корма закупаем только для рыбы, поскольку там есть очень важный параметр — сколько по времени рыбные корма тонут. И вот мы никак не можем добиться того, чтобы они тонули медленно. Иначе корм опускается на дно, и рыба его не может достать. А все остальные корма — для кошек, для собак — производятся в России. И то, что мы видим под импортными брендами, — это российское производство.

И. И.: "Мне приходится покупать хлеб за 40 рублей, только он ещё хуже на вкус, чем за 20", — пишет слушатель.

"Не надо сравнивать цены на хлеб и метро, надо сравнивать советские зарплаты с нынешними".

"Сети на хлебе не зарабатывают, они зарабатывают на колбасе, спиртном и так далее".

А. З.: Так и есть.

И. И.: Тогда чего им возмущаться-то?

А. З.: Поэтому они и "выламывают руки" хлебопёкам. Их просто не пускают на прилавок.

И. И.: Здравствуйте.

СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте. Почему не говорится о стоимости кредита для сельского хозяйства? Мне кажется, что здесь основная причина дороговизны.

А. З.: Мы затрагивали эту тему. У нас совершенно безумные ставки. Мы кормим банкиров через субсидии.

И. И.: Спасибо. В студии был Аркадий Злочевский, президент Российского зернового союза.

Теги:
звук, экономикапорусски, аркадийзлочевский, бизнес, зерно, эксклюзивы

Другие новости