Статья:
18 декабря, 2015 17:57
188

Сергей Афонцев: почему импортозамещение не спасет российскую экономику

Заведующий кафедрой экономической теории Института мировой экономики и международных отношений РАН
объясняет, почему экономика протекционизма не может давать эффективный рост, а импортозамещение не может служить антикризисной мерой.

Расшифрока лекции Сергея Афонцева

Сергей Афонцев: Здравствуйте! Что касается политики импортозамещения и протекционизма, которая в настоящее время реализуется, она преследует две цели. Первая – это рост выпуска отечественной продукции тех отраслей, которые получают защиту от импорта. Но есть и стратегические цели. То, как эти стратегические цели преломляются в российских дискуссиях по вопросам экономической политики, наилучшим образом описывается модным ныне термином «новая индустриализация». Импортозамещение мы делаем не просто так, не просто для того, чтобы повысить выпуск чего-нибудь, скажем, сыра «Российского» с кривыми дырками, а для того, чтобы качественно исправить ситуацию в российской экономике за счет повышения роли в ней обрабатывающей промышленности. Или не только обрабатывающей. Или не только промышленности.

Именно это на протяжении где-то 1,5 лет стало очень модно называть термином «новая индустриализация». Соответствующий термин в данном случае не является российским изобретением, он активно используется в разного рода международных дискуссиях по поводу экономического развития применительно к очень разным странам мира – от совсем мало развитых до вполне высокоразвитых, промышленно передовых.

Для того, чтобы разобраться, в какой мере политика защиты внутренних рынков может помочь нам достичь соответствующей стратегическую цели, неплохо было бы выяснить для начала, что же такое новая индустриализация, как ее понимают экономические эксперты и политики, и какие требования к экономической политике этот приоритет предъявляет.

Что же такое новая индустриализация? Если мы отвлечемся от внутрироссийских дискуссий по вопросам внутриэкономической политики и посмотрим на то, как соответствующий феномен рассматривается в мировой эконмической литературе, мы будем сильно удивлены тем фактом, что под термином «новая индустриализация» понимаются очень разные вещи. Впрочем, до такой степени разные, что возникает отдельная интеллектуальная задача, как это все систематизировать и в какой последовательности все это перечислять. Я не знаю, помните вы, у Борхеса классификацию животных: одомашненные, сосунки, принадлежащие императору, нарисованные тонкой кистью, похожие издали на маленькую муху. Вот когда пытаешься систематизировать определения новой индустриализации, получается примерно такое же гомогенное сообщество понятий. Чтобы не уподобляться классификации животных, давайте попробуем в рамках этих определений выстроить хотя бы какую-то логику. Начать мы должны с совершенно неожиданной вещи, которая, пожалуй, самая последняя из тех, которые приходят в голову, когда мы вспоминаем российские дискуссии.

Достаточно значительный блок современных дискуссий по поводу новой индустриализации посвящен вопросу так называемой «новой волны» индустриализации наименее развитых стран, или «новой волны» первичной индустриализации. Что это такое? Это пока гипотетическая волна или кластер, как иногда говорят, процессов индустриального развития в тех экономиках, в которых до этого индустриализации не было. То есть это наименее развитые страны, в которых до нынешних пор доминировало либо сельское хозяйство традиционного типа, либо добывающая промышленность. Когда они первый раз в своей жизни приступают к программам форсированного промышленного развития и надеются на то, что доля промышленности в их экономике будет расти. Чем мотивирована такая идея? Двумя вещами. Во-первых, благоприятным опытом стран Восточной и Юго-Восточной Азии, которые за прошедшие десятилетия обеспечили себе очень высокие темпы роста за счет развития промышленного сектора. Соответственно, страны, которые с развитием промышленности практически еще не сталкивались, загорелись очень логичной идеей, о том, чтобы разбогатеть таким образом.

Вторая сторона этой мотивации заключается в следующем. По мере повышения уровня экономического развития стран Восточной и Юго-Восточной Азии, по мере роста заработной платы в этих странах, по мере изменения демографического баланса в соответствующих странах, в частности, той проблемой, с которой в ближайшее время столкнется Китай – старение населения, по мере того, как поколение маленьких императоров вступает в рабочую силу, оказывается, что в странах Восточной и Юго-Восточной Азии рабочая сила становится более дорогой, а во всех странах, где индустриализации еще не было, она по-прежнему остается дешевой. Соответственно, возникает логичное желание перетянуть часть обрабатывающей промышленности из Восточной Азии вот в те страны, где индустриализации не было. В первую очередь, речь идет об африканских странах южнее Сахары. Здесь есть в настоящее время достаточно продвинутые примеры, когда идеи новых индустриализаций не только находят интеллектуальное экспертное, но и политическое оформление. Недавно была замечательная десятилетняя программа индустриальной трансформации в такой стране, как Кения. Был предложен набор мер по стимулированию развития промышленности. Что это за меры, скажем чуть попозже, сейчас мы разберемся с дефинициями.

Это определение подходит для стран, которые раньше с индустриализацией не сталкивались. Но соответствующий термин популярен и в тех странах, которые фазу индустриализации прошли, и часто очень давно. Тем не менее, они говорят о новой индустриализации, как о некоем приоритете развития, к которому надо стремиться. Что же в этих странах понимается под новой индустриализацией? Очень разные вещи. Одна из них — это так называемая идея новой промышленной революции. Что это такое? Идея одновременно и тривиальна и не тривиальна. То есть если у нас страна в своей истории переживала некоторый период, когда взрывным образом росли определенные секторы промышленности, то гипотетически она может пережить какой-то период, когда взрывным образом будут расти другие. И так может быть много раз.

Отвлекаясь от многочисленных ответвлений этой идеи, нужно сказать, что самый яркий пример идеи промышленной революции дает так называемая идея или инициатива «индустрия 4.0». Что это такое? Если в один прекрасный момент у нас растут отрасли, сгруппированные по какому-то одному критерию, может быть, основанные на какой-то специальной технологии, то в другой период времени могут расти отрасли, которые основаны на другой технологии. В рамках идеи «индустрия 4.0» продвигается идея о том, что, на самом деле, развитые страны прошли три промышленные революции в своей истории. Первая – это классическая промышленная революция конца XVIII-начала XIX века, связанная с углем, сталью и паровыми машинами. Вторая промышленная революция – это промышленная революция конца XIX-начала XX века, связанная с развитием химической промышленности и электротехники. И третья промышленная революция – это промышленная революция 60-80 годов, связанная с развитием информационных технологий и отраслей, которые на них основаны. Мягко говоря, не самая инновационная классификация промышленных революций. В общем, наверняка, вы что-то такое слышали, в том числе и от российских авторов и теорией технологических укладов от этой классификации тое пахнет очень сильно. Главное новшество идеи «индустрии 4.0» заключается в том, что постулируется складывание в настоящее время четвертой промышленной революции, основанной на внедрении в производство так называемых киберфизических систем CPS. Это аналог интернета вещей в производстве. То есть интернет вещей – это идея революционизации потребления. Вещи, которыми мы пользуемся в быту, каким-то образом связаны друг с другом, а еще с информационными системами, которые живут вне вашего дома, и они подстраиваются под ваши потребности и превращают вашу жизнь в квазиавтоматическое удовлетворение ваших запросов и потребностей. Идеи киберфизических систем – это такое зеркальное отражение идеи интернета вещей в производстве. То есть это такая система информационно взаимосвязанных производственных блоков и подсистем, которые подстраивают производство под потребности конкретного клиента и под конкретную рыночную ситуацию. В качестве синонима этой аббревиатуры иногда используют термин «сервисно-ориентированное проектирование». То есть товар выпускается под конкретные потребности конкретного клиента, который находится на конкретном рынке. Понятно, что как конструкция, это идея скорее, футурологическая: вот так должно быть, мы должны к этому стремиться, мир должен к этому идти. Но надо сказать, что многие вещи, основанные на этой системе, в первую очередь технологии, которые предполагают максимальное исключение человека из процессов производства товаров и услуг — это то, что становится реальностью. Это не какие-то планы на далекое будущее, это не фантазии каких-то авторов-форсайтов, что сейчас модно, вот, какие у нас там беспилотные такси у нас будут, беспилотные поезда. Беспилотные такси бегают уже даже по Вильнюсу. Это не будущее – это настоящее. А как идея – это уже прошлое.

То, что все очень любят, у нас тоже полюбили – 3D-принтинг. Зачем нам производить что-то массово, когда можно под конкретного клиента выпустить что-то либо на заводе, либо вообще дать ему этот принтер, чтобы он сам себе что-то напечатала и использовал. Сейчас очень модно это в медицине внедрять. Говорят, что уже есть 3D-принтинг на основе наращивания клеток, по крайней мере, отдельных типов тканей. Недавно благополучно сделали 3D-принтинг мочевого пузыря. Дай бог, что это кому-то нужно. Ну, и как бы типа это будущее всего человечества. Под эту идею реализуются конкретные программы. Сейчас в Германии есть такая нашумевшая в свое время инициатива-2011. Это инициатива по развитию германской промышленности в соответствии с вот этими приоритетами внедрения CPS-технологий, которая уже четвертый год реализуется, и на которую возлагают известные надежды с точки зрения развития германской промышленности.

Что еще кроме этой идеи предлагается к реализации в развитых странах? Очень многое. Третья инкарнация лозунга новой индустриализации отождествляет ее де-факто с реиндустриализацией экономически развитых стран. О чем идет речь? О том, чтобы мерами эконмической политики развернуть вспять тренд, который в экономически развитых странах шел все последние десятилетия, а именно тренд к деиндустриализации. В данном случае это альтернатива деиндустриализации. Если мы посмотрим на динамику доли обрабатывающей промышленности в ВВП основных стран мира, то мы увидим, что фактически с 70-х годов XX века эта доля радикально падала. В Соединенных Штатах она упала в 2 раза – где-то с 24% в начале 70-х годов до 12% сейчас. В других странах эта доля падала не столь радикально, не в 2 раза, но, тем не мене, в 1,5 раза точно. За идеей реиндустриализации стоит желание переломить тренд к деиндустриализации. Что стоит за этим желанием? Огромное количество мотивов, в зависимости от того, каких идеологических, научных, политических позиций придерживается тот или иной комментатор, здесь можно найти огромное количество аргументов, связанных с деиндустриализацией.

Первый аргумент связан с тем, что именно промышленное развитие обеспечивает высокое качество экономического развития вообще. Очень широкий, опять-таки, аргумент. На самом деле, все, о чем мы говорим, — это такая матрешка из аргументов, где внутри можно найти несколько, и в них еще что-то вложено. Ну, вот самый такой топорный аргумент качества развития заключается в том, что вот промышленность производит что-то новое и хорошее и обеспечивает качественную занятость. А сфера услуг – это такая примитивная занятость и в ней мало чего полезного производится. Ну, что там делают? Ну, вот торгуют чем-то, что произведено в сфере реального производства, а от самой этой торговли сферы никакой нет. Вы даже легко можете себе представить, сторонники какой школы доминируют среди вот этой линии дискурса по качеству развития. Естественно, это марксисты, поскольку в марксизме создание стоимости закреплено за сферой материального производства. Не знаю, молодые люди, которые совсем помоложе, наверное, с этим уже совсем не сталкиваются. А вот те, кто получал образование в 2000-е годы, еще могли встречаться в учебниках с совершенно жутким термином «непроизводственная сфера», под которым реально подразумевался сектор услуг. Почему он подразумевался? Потому что Маркс в XIX веке считал, что стоимость в сфере услуг не создается. Мало ли что кто считал в середине XIX века. Но идея жива. И, в общем, если вы поговорите с европейскими марксистами, они тоже вам вполне скажут, при всей их любви к идее постиндустриальной экономики, они просто вам скажут: ну, как, есть услуги и услуги. Если вы написали программу и запустили ее на заводе, то это круто. А вот если вы работаете официантом или в сфере торговли, то что вы производите? Вы просто перераспределяете то, что сделали другие? Здесь аргумент такой тоже работает. Более утонченный аргумент качественного развития заключается в том, что именно промышленность является генератором основной массы инноваций и привлекает наиболее квалифицированную рабочую силу. Вот очень модно одно время было цитировать цифры, что, не смотря на сравнительно низкую долю обрабатывающей промышленности в мировом ВВП, она генерирует порядка 70% расходов на научно-исследовательские и опытно-конструкторские разработки, то есть фактически инновационной активности, и привлекает к себе порядка 60% (некоторые давали более высокие оценки) высококвалифицированной рабочей силы. То есть, если мы развиваем промышленность – мы развиваем инновации, и мы обеспечиваем востребованность качественного человеческого капитала. Это первый аргумент. Ну, и если мы говорим о качестве развития, что логично поставить рядом? Наверное, повышение темпов развития? Если у нас на каждой ступени промышленной революции выстреливают какие-то отрасли, то логично, что, когда мы эти отрасли поддерживаем, у нас повышаются темпы роста ВВП. В какой мере эти аргументы могут быть рассмотрены в качестве что ли руководящих при выборе приоритетов новой индустриализации. Если у нас реиндустриализация – альтернатива деиндустриализации, логично посмотреть, как изменялась доля обрабатывающей промышленности в ВВП конкретных стран. И можно ли с помощью тех или иных мер экономической политики тренд к снижению этой доли остановить и развернуть вспять. Для начала давайте разберемся с количественными показателями, которые сейчас уже достигнуты, и посмотрим, в какой мере эти аргументы справедливы к обоснованию новой индустриализации. Должен сказать, что на экспертном уровне, когда идет дискуссия по стратегическим целям развития экономики – например, российской экономики – здесь начинаются большие проблемы. Потому что, когда вы слушаете вот эти аргументы на качественном уровне, ну, и даже какие-то цифры – это убедительно. Когда мы начинаем дискутировать о том, сколько это количественно – сколько сейчас занимает обрабатывающая промышленность и на сколько ее можно повысить, понизить и так далее, сразу возникает вопрос цифр. Когда этот аргумент прилагается к российской экономике, возникает вопрос, а с чем мы имеем дело? Какова доля обрабатывающей промышленности в российском ВВП? Сразу должен оговориться, что, когда обсуждается исторический контекст индустриализации, чаще всего говорится о промышленности в целом. Есть сельское хозяйство, вот сектор услуг, а вот промышленность. В данном случае речь идет не о промышленности в целом, а об обрабатывающей промышленности. Почему? Потому что есть промышленность добывающая. Огромное количество стран являются производителями и экспортерами сырья. Но как-то в рамках процессов индустриализации не очень комфортно обеспечивать соответствующие приоритеты за счет добычи или экспорта сырья. Хочется что-то такое высокотехнологичное, хочется что-то, что связано с обработкой, хотя бы первичной, соответствующего сырья. Возникает вопрос: а вот эта обрабатывающая промышленность, она насколько важна в экономике конкретных стран? Какие-нибудь идеи относительно того, какое место обрабатывающая промышленность занимает в мировом ВВП, у вас есть? Как вы думаете, сколько процентов?

Из зала: 15%?

Из зала: 3%

Сергей Афонцев: 15% ближе. По последним данным, порядка 16,2%. Это включая и развитые, и развивающиеся страны. Возникает вопрос, как с этим показателем соотносится показатель России? Он очень близок к среднемировому — 15,6%. На этом фоне мы, в общем, выглядим не так уж плохо. Но среднемировой уровень включает в себя и экономики наименее развитых стран, в которых, видимо, этот показатель значительно хуже. Возникает вопрос: а к кому близка Россия с точки зрения доли промышленности в валовом внутреннем продукте? Как вы думаете, какова доля промышленности в экономике стран еврозоны? Больше-меньше?

Из зала: В Германии 20%

Сергей Афонцев: В Германии побольше.

Из зала: Процентов 30?

Сергей Афонцев: 30% — это скорее Южная Корея. Вот в еврозоне доля промышленности обрабатывающей в ВВП 16%. В Германии около 22,5%. Возникает вопрос: если у нас такая доля обрабатывающей промышленности, то хорошо это или плохо? И вообще можно ли сказать, что доля обрабатывающей промышленности что-то говорит о нормативной стороне экономического развития. То есть гипотетически у нас все близко. Но когда мы сопоставляем конкурентоспособность экономики российской с экономикой еврозоны, как-то что-то не очень хорошо получается. Значит, есть еще одна, совершенно потрясающая пара стран, которая мне очень нравится. Если вы посмотрите международные сопоставления, они там, понятно, идут по латинскому алфавиту, там подряд идут замечательные две страны под названием Иордания и Япония. Они просто близко как-то у нас там. Что дает сопоставление доли обрабатывающей промышленности в Иордании и Японии, как вы думаете? Сколько будет?

Из зала: 10% в Иордании…

Сергей Афонцев: На самом деле, сопоставление Иордании и Японии – это самая замечательная вещь, которая сразу ставит в тупик дискуссии по поводу реиндустриализации. Вот в Иордании 19%, а в Японии 18,5%. Кто-нибудь когда-нибудь может сказать, что в Иордании промышленность развита сильнее, чем в Японии? Нет. А о чем можно сказать? Можно сказать, что, поскольку, строго говоря, сравнительные доли обрабатывающей промышленности в разных странах, зависят от того, во-первых, какой объем производства обрабатывающей промышленности, а, во-вторых, какой объем производства в остальных секторах: сельское хозяйство, сектор услуг, добывающая промышленность. В Иордании добывающей промышленности мало. Что это значит с точки зрения структуры экономики Иордании? Это значит, что сектор услуг в ней мало развит. Ну, нет там спроса населения на услуги. А с точки зрения туризма, он еще менее развит, чем в соседних странах – ну, просто там с морем не повезло стране. Если смотреть стандартную картинку зависимости доли обрабатывающей промышленности от ВВП на душу населения, то картинка выглядит где-то так, причем вот этот диапазон, в который попадает максимум, приходится где-то от 20 до обычно 35%. Некоторые есть экстремалы, которые выходят за 40%. Вот в Китае в начале 80-х годов удалось повысить долю обрабатывающей промышленности ВВП, как вы думаете, до какого уровня? Вот Китай, как архетип промышленного развития. Кстати говоря, с марксистским правительством, которое очень долго говорило, что плохо развивать сектор услуг, нам не надо.

Из зала: 10%? 50%?

Сергей Афонцев: 50% ближе, но все-таки не до такой степени. Где-то порядка 45%. В начале 80-х годов этот горб вылез сюда – 43-45%. С начала 80-х годов доля обрабатывающей промышленности в Китае упорно падает. Сейчас она составляет 36%. Тоже много, но тренд к падению есть. Соответственно, после того, как страна первичную индустриализацию прошла, доля обрабатывающей промышленности падает, просто потому что люди становятся богаче, они хотят потреблять что-то другое, они услуги хотят. Это, кстати говоря, просто потрясающая вещь, которая объясняет… ну знаю, молодые люди, опять-таки, к счастью, этого не застали, наше поколение застало: «а вот почему в Китае удались реформы, а вот в Советском Союзе, а потом в России нет?». Главная причина – китайцев нет. На самом деле, главная причина заключалась в другом. Главная причина заключалась в том, что тот пик экономического роста, который Китай прошел в 80-е, 90-е, начале 2000-х годов, Россия прошла,  во время сталинской индустриализации. Ровно тогда перераспределение рабочей силы из деревни обеспечивало фантастические темпы роста тогда советской экономики, по поводу которых на Западе было написано такое количество работ. Можно ли повторить в российских условиях такой подвиг? Нет. Почему? Потому что в деревне нет столько людей, чтобы обеспечить перекачку рабочей силы в обрабатывающую промышленность. В Китае эта рабочая сила по состоянию на конец 70-х-начало 80-х была. Может ли какая-то другая страна – вспоминаем Кению – обеспечить такой же переток рабочей силы с повышением доли обрабатывающей промышленности в ВВП. Гипотетически может. В Кении сейчас доля обрабатывающей промышленности 11%. Даже не Иордания. Соответственно, выдавливая рабочую силу из сельскохозяйственного производства в города, Кения может обеспечить результат, который в свое время достиг Китай. Почему она не может выйти на такие же высокие темпы роста, это мы отложим сейчас на какое-то время. А сейчас скажем, чего все-таки можно достичь с помощью этой политики, и можно ли.

Экономические истории →

Олег Вьюгин о ближайших рисках для российской экономики →

Вадим Радаев о революции пива и снижении цен на водку →

Андрей Маркевич о дореволюционной и сталинской индустриализации экономики  →

Прямая трансляция лекции Сергея Афонцева  →

10 частных коллекций: Музей индустриальной культуры Ландромат своими руками: как заработать на стиральной машине IPad для магазина: как увеличить продажи в традиционном ритейле Семинары с роботами: как научить ребенка инновациям Forbes club: первый риск Леонида Богуславского 10 частных коллекций: галерея «Эритаж» Кристины Краснянской Леонид Богуславский: «Закон об ограничении доли иностранцев в СМИ — нокдаун для инвестиций» 10 частных коллекций: Институт русского реалистического искусства Менторы о работе со стартапами «Школы молодого миллиардера» Аll you need is PLOV: как развивается узбекский бренд доставки еды Три банкира о кризисе, курсе рубля и ценах на нефть Тренд на вторсырье: как сделать экологичный интерьер для офиса Антиэвакуатор: как спасти свой автомобиль и заработать 50 рублей Круговорот вещей: как заработать на ненужной одежде Теодор Курентзис об опере «Дон Жуан» и российском патриотизме
Теги:
Экономическиеистории
Источник:
Даниил Антонов

Другие новости